Внутри Каталины что-то треснуло. Тихо, но окончательно, мгновение, когда прошлое и настоящее столкнулись, оставив после себя пустоту.
Габриэль отступил к стене, чувствуя тот же холод. Коэн наклонился чуть ближе — ровно настолько, чтобы его слова не звучали как удар:
— Сделка была заключена. Она получила то, чего хотела. Родила девочку.
В склепе воцарилась тишина.
— Тебя, Каталина.
Её взгляд медленно поднялся. Голова пульсировала от крови. Дыхание застряло в груди, она не понимала, как дышать, или больше не хотела. Каждая клетка тела дрожала. Родная мать продала её ещё до того, как она появилась на свет. Продала её душу — за жизнь, которую Каталина не просила.
— Но это ведь не всё, так, Коэн? — голос Каталины прозвучал хрипло. — Что стало с моей душой?
Коэн замер. Вопрос ударил точнее любого обвинения. Он понимал: сейчас решается не только правда, но и то, останется ли между ними хоть что-то. Скажет, и может потерять её навсегда. Умолчит, и ложь сделает то же самое.
Джулия подняла голову, и на губах её появилась ехидная, почти торжествующая улыбка.
— Давай, демон, расскажи ей, — хрипло рассмеялась она. — Как ты годами питался её душой, чтобы не исчезнуть. Как брал то, что принадлежало ей, по крупицам. Что будет, когда она потребует вернуть ее? Отдашь ли ты ей обглоданную, искалеченную тьмой душу? Ту, что сам превратил в источник своей силы?
Слова повисли в воздухе, ядовитые и острые.
Каталина подняла взгляд на Коэна. Слёзы жгли глаза, но не проливались. Она ждала ответа. Только правду. Коэн посмотрел на неё. В его взгляде была тяжесть, которую он нёс слишком долго.
— Да. С самого рождения твоя душа была у меня. Она была соткана из света, и этим светом я питался, когда вера людей иссякла. Договор не позволял вернуть её, и я не мог его нарушить. Ты родилась с редким, невозможным для жизни заболеванием. Тело без души — рана, через которую мир сразу забирает жизнь. Ты должна была умереть ещё в утробе. Чтобы удержать тебя здесь, я сделал то, что казалось единственным выходом. Вложил в тебя часть своей души. Решил, что спасаю. Что даю возможность жить. Но я ушёл в небытие и понял слишком поздно: мой дар не исцелил тебя. Он лишь поддержал существование. Ты жила, но пустота внутри тебя росла. Болезнь тела и рана от вырванной души тянули вниз. Я чувствовал, как ты угасаешь, и ничего не мог исправить. Только удерживать жизнь, не давая ей оборваться.
Слова становились прозрачными, растворялись, и сознание Каталины уходило назад — в детство, в отрывки юности, которые всплывали холодными кадрами.
Ребёнок без души рос пустым и тихим. Стекло вместо взгляда. Никаких огоньков, способных выдать слабость или сомнение.
Каталина не понимала правил игры и чего от неё хотят. Она делала то, что могла: искала маленьких существ, которых легко поймать. Сотни прозрачных сосудов выстраивались вдоль стен зимнего сада: насекомые, ящерицы, бабочки с тонкими крыльями — всё, что двигалось и казалось уязвимым. Они были её трофеями. Отражения её самой: живые, но лишённые свободы. Существующие, но запертые.
Она приходила к ним каждый день. Сад становился тихим убежищем. Каталина садилась на пол, разглядывая банки. Наблюдала, как крылья бьются о стекло, как лапки замирают, как жизнь медленно гаснет в замкнутом пространстве. В этих движениях было что-то гипнотическое — попытка понять, а не жестокость ради удовольствия. Если они боролись за свободу, значит, свобода им что-то значила. Если они умирали, значит, существование без неё было неполным.
— Что чувствует птица, родившаяся с крыльями, но запертая в банке?
Вопрос всплыл в голове Каталины — детский, обращённый к самой себе. Она смотрела на банку, где дрожало маленькое тело зарянки, крылья которой ударялись о стекло. Птица пыталась подняться, но каждый взмах заканчивался падением. Внутри сосуда не было неба, только замкнутый воздух и тишина, которую разрезал слабый шелест перьев.
Она не знала, как это соотносится с собой.
Джулия наблюдала издалека. Гордость в её взгляде оставалась холодной. Дочь не плакала, не задавала вопросов, и не требовала внимания. Она была тихой, послушной, удобной — идеальной в том смысле, который Джулия ценила.
Воспоминания уносили её дальше.
— Я шла по улице, не замечая людей. Они проходили мимо, смеялись, толкались — всё это лишь шум, который касался меня только поверхностно. Я слышу слова, вижу движения, но не понимаю их значимости. Они как картинки в книге, которые можно перелистывать, не задумываясь о смысле.
В школе было то же самое. Коридоры были наполнены смехом. Учителя говорили, дети шептались, кто-то плакал, кто-то радовался.