— Я была среди них, но не из них. Я делала то, что от меня ожидали: брала книгу, отвечала на вопросы, улыбалась по шаблону. Всё получалось идеально, всё было выверено. Никто никогда не замечал, что внутри меня так холодно и пусто.
Иногда она останавливалась и смотрела на других детей. В какой-то момент в ней появилось упрямство. Если другие могут чувствовать — значит, и она должна. Но внутри оставалось пусто.
— Порой мне хотелось дотронуться до кого-то. Ладонь встречала чужую ладонь, и глубоко внутри что-то едва заметно вздрагивало. Слабый, непривычный толчок. Я задерживала руку дольше, чем нужно, пытаясь понять, откуда он. Моё сердце не болело и не тосковало, оно просто билось. И это короткое движение внутри казалось ошибкой. Не моим.
Она каждый раз ждала, что это повторится. Но тишина возвращалась быстрее.
— Я шла дальше по улице и замечала бабочку на высокой траве. Она взмахивала крыльями, но я не чувствовала ни восхищения, ни жалости. Только холодное любопытство: как она устроена, как двигаются крылья, какой у них рисунок. Никто не видел, что в мире не было ничего живого для меня, кроме того, что я сама решила удержать или оживить.
И в этом городе, среди людей, звуков и цветов, она была лишь наблюдателем. Внутри нее существовало что-то чужое. Оно стояло между ней и жизнью.
— Однажды утром всё изменилось. В саду, полном белых лилий, меня охватило отвращение. Нутром, всем своим существом. Этот цвет больше не казался чистым. Он казался безжизненной ложью.
Она спустилась в сад. Сначала вырвала первую лилию. Корни поддались с влажным хрустом. Земля рассыпалась, оставляя пустоту. Белые лепестки легли на траву, как вырванные крылья. Потом остальные. Руки пачкались землёй. Стебли ломались. Аромат, который раньше казался нейтральным, теперь душил. Сладковатый, навязчивый. Как обещание, которое никогда не сдерживали.
— Я не останавливалась.
Лилии падали. Грядки пустели. Сад, который Джулия выращивала годами, превращался в разорённую землю. Ни одного белого пятна. Только рыхлая почва и обломки стеблей.
— Я смотрела на это и не чувствовала сожаления. Внутри было тихо. Так тихо, что разрушение казалось единственным правильным решением.
Каталина просто осознала, что ее «трофеи» больше не могут жить ради неё. Или ради кого-то другого. Каталина спустилась в зимний сад чтобы открыть первую крышку. Затем все остальные. И банки заскрипели — первый звук их свободы.
Когда Джеймс увидел это, он замер, а потом медленно улыбнулся. Улыбка в нём, была давно забытая.
— Каталина… ты… ты их отпускаешь?
Она кивнула, наблюдая, как бабочки поднимают хрупкие крылья к свету, а ящерицы молниями скользят к щели в стене.
— Убегайте, — сказала девочка тихо, почти шёпотом. — Ваши души не должны принадлежать мне.
Бабочка села ей на палец. Лапки холодом жгли кожу, но она не отдёрнула руку.
— Я бы хотела согреть, но не умею. Мне самой очень холодно.
Улыбка появилась сама. Смех сорвался, лёгкий и звонкий, как у ребёнка, который впервые почувствовал тепло солнца.
Джеймс стоял неподвижно, со слезами на глазах, и впервые в жизни почувствовал надежду: в его дочери пробуждается человек.
Но на лестнице стояла Джулия. Её пальцы судорожно сжимали перила. Она наблюдала, как последняя птица, криво шевеля крыльями, вылетает в открытое окно — и вместе с ней рушится всё, что она так тщательно строила.
Её бездушная девочка… её идеальное продолжение…
— Что ты наделала… — прошипела Джулия. В голосе дрожала ярость, смешанная со страхом.
Каталина подняла на неё глаза, больше не пустые. В них загорелся странный, тихий свет, едва заметный, но настоящий. Она уже не была той девочкой, которую мать пыталась вылепить.
***
Каталина смотрела в ледяную стену склепа и видела пропасть, в которую рушилось всё, за что она цеплялась. Обида, недоверие. Старый, давно заглушенный страх, который она привыкла давить в себе до немоты. Сейчас он поднялся, как живой, и укусил. Дыхание стало короче. В груди что-то болезненно дрогнуло.
Она медленно повернулась к Джулии.
— Какой же ты монстр, мама.
Слова прозвучали глухо. Признание, которое ранило её саму.
По лицу Джулии прошла тонкая, мёртвая улыбка. Та самая, с которой она когда-то гладилa Каталину по голове, говоря, слова любви. Тогда эта улыбка казалась теплом. Сейчас от неё шёл холод, пробирающий до костей.
— Ты не должна злиться на меня, — лениво произнесла Джулия. — Злись на демона. Он забрал твою душу. Я лишь стараюсь исправить то, что еще можно спасти.