Джулия закричала. Крик быстро превратился в хрип. Её тело выгнулось, пальцы сломались под неестественным углом. Кожа потемнела, будто её выжигали изнутри.
— Пощади… — выдавила она.
Он приблизился так близко, что она видела своё отражение в его зрачках и не узнавала.
— Я тьма, — сказал он спокойно. — А ты решила отнять мой свет.
И он отбросил её на землю, как тряпичную куклу, отступив на шаг. Джулия упала, выгнувшись дугой. Она чувствовала, как что-то тянет вглубь, разрывает болью.
Она захрипела, пытаясь схватиться за землю, но не могла выцарапать себе путь назад. Земля под её ногтями крошилась в пыль. И всё же, даже умирая, даже когда смерть ползла по ней чёрными корнями — она не знала раскаяния.
Её губы дёрнулись в последней судороге, и всё, что внутри неё было человеческого, дрогнуло лишь на мгновение.
— Жаль… — прохрипела она. — её.
Это было последнее слово. Кому оно предназначалось — себе или дочери, уже никто не узнает. Чёрные прожилки сомкнулись под кожей, стянулись вокруг сердца. Тело выгнулось в последнем спазме, рот открылся в беззвучном крике. И в тот миг, когда жизнь покинула её, тьма, которой она служила, забрала своё: из тела Джулии рванул горячий, сухой свет — пугающий, смертельный. Она горела изнутри, сгорая в собственных грехах, в копоти своей чёрной души.
Свет рванулся вверх тонким столбом и рассыпался пеплом. Тело обмякло, осыпаясь чёрной крошкой. В мгновение от неё осталось лишь пепелище, тонкая серая кучка праха, которую даже ветер не стал касаться.
Коэн уже не смотрел на неё.
Он стоял над телом Каталины, и ярость в нём сменилась чем-то страшнее — пустотой. Демон, способный уничтожить культ, людей, саму веру… оказался бессилен перед одной неподвижной фигурой на земле.
Коэн опустился рядом с ней, бережно, почти благоговейно поднимая её с холодной земли. Его руки, способные ломать кости и разрывать плоть, теперь дрожали. Он держал её так осторожно, что воздух между ними казался священным.
Её кровь тёплой полосой стекала по его запястьям.
— Открой глаза… Каталина… — голос его ломался на каждом слоге. — Останься. Слышишь меня? Останься!
В этом приказе не было власти, только мольба.
Она едва пошевелила рукой. Пальцы, скользкие от крови, коснулись его щеки. Он замер. Прижал её ладонь к своему лицу, закрыл глаза, впитывая это прикосновение, удерживая его, как последнюю нить, связывающую её с жизнью.
Но пульс под его пальцами становился всё слабее.
Он, знавший страхи тысяч людей, ощутил страх, который стал ему чужд. Он поднимался изнутри, холодный и беспощадный. Это был страх пустоты — мира, в котором её больше нет.
Коэн поднял голову к тёмному небу. К пустоте, которая, по его разумению, должна была ответить.
— Она моя! — голос его расколол тишину. — Только моя! Ты не заберёшь её. Не тебе решать, сколько ей осталось.
В этом крике было требование. Отчаянное, звериное, лишённое смирения.
— Хочешь заполнить ад еще одной душой? — продолжил он, разрезая словами воздух. — Возьми меня. Делай что угодно. Я готов. Но она будет жить.
Он задыхался, и каждое слово давалось через разрыв.
— Даже если мир рухнет, даже если небо отречётся, она будет со мной. Никто не отнимет её. Ни Бог. Ни смерть.
Он прижал Каталину к себе, удерживая её так осторожно, как хрупкий свет, который ещё можно сохранить.
— Забери меня! — голос сорвался. — Поставь печать. Уничтожь. Я приму всё.
Он закрыл глаза, лоб коснулся её виска.
— Смотри на меня.
Она дрогнула. Сквозь кровь, застилавшую зрение, проступило его лицо — искажённое болью, но полное решимости. Он стирал кровь с её щеки, как прощание.
— Ничто не удержит тебя от меня. Ни время. Ни смерть.
Губы коснулись её лба — бережно, как обещание. Потом тело обмякло. Рука соскользнула. Он рухнул рядом.
Демон, который пережил века, лежал неподвижно.
Её сердце сжалось. Боль пронзила её — тот, кого она любила больше всех, отдал за неё всё. Даже то, что принадлежало только ему — свою жизнь.
Боль внутри стала иной: не физической, рвущей грудь и живот, а душевной, как будто стая голодных псов терзала её сердце изнутри. Его сила, его любовь, стали ценой её жизни.
Пальцы Каталины едва заметно дрогнули. Она коснулась его безжизненного лица, того, что секунду назад говорило ей слова, на которые никто другой не был способен.
Она позволила себе последний вдох. Тело налилось тяжестью, как камень. Веки опустились сами, без её воли. Боль уходила, растворяясь в тишине, где больше не было ни криков, ни воспоминаний.
Бог не ответил.