Сердце Каталины остановилось. Тело рухнуло рядом с Коэном.
***
Леса не осталось. Не было ни земли, ни неба. Пространство тянулось во все стороны — пепельно-серое, мёртвое, лишённое горизонта. Почва под ногами напоминала поле, или холодное болото.
Это был ад.
Место, где время не двигалось. Оно повторялось. Каждый миг тянулся и одновременно возвращался назад. Воспоминания вспыхивали обрывками. Они не складывались в историю, только в бесконечный цикл. Начало и конец сливались.
Над равниной висел тяжёлый свод, похожий на спёкшийся дым. Он не пропускал света и не давал тьмы. Между ними осталась выжженная серость, видимость без жизни. Ни ветра, ни звука. Даже эхо отсутствовало. Здесь нечему было отвечать.
Каталина сделала шаг вперед. Пространство принимало их и закрывалось за спиной, не давая возможности увидеть что позади. Дорога существовала только в движении — остановка означала растворение в неподвижности.
Боль приходила изнутри. Не мышцы устали, а память. Воспоминания возвращались хаотично: детство, лица, решения, которые уже ничего не значили. Они вспыхивали и гасли, не позволяя зацепиться за что-то реальное. Разум листал её жизнь, как книгу, не останавливаясь ни на одной из страниц.
Впереди поднималась винтовая лестница из бледного камня. Она уходила вверх, но свет на её вершине не обещал спасения. Он был холодным: подъём не освобождал. Он вёл к следующему кругу.
Каталина знала это место, она уже поднималась по этой лестнице. Сотни раз. Тысячи. Во снах. Каждый подъём казался первым и одновременно последним. На площадке её встречал силуэт Коэна. Он не приближался и не говорил. Протягивал руку — жест, лишённый тепла. Свет касался её лица и исчезал, оставляя пустоту.
Лестница растворялась и равнина возвращалась вновь.
Так было всегда. Цикл не заканчивался. Каждый круг становился тяжелее, но не ближе к выходу. Воспоминания стирались, оставляя только ощущение, что наказание — это вечное возвращение, а не боль.
Когда она поднялась снова, на площадке стояла девочка. Хрупкая, в одежде, не принадлежащей этому месту. Глаза её казались старше лица — в них не было ни сострадания, ни злобы. Только знание, накопленное тысячами жизней, видевших одно и то же: выбор и цену выбора. В руках она держала маленькую чашку.
— Я видела это место во снах, — растерянно сказала Каталина.
Девочка кивнула.
— Ты в восьмом круге ада. Здесь карают разум.
Слова давались тяжело.
— За что?
— За знание, — ответила девочка. — За то, что ты видела больше чем остальные и шла дальше.
— Я не просила этого.
— Но использовала. Здесь остаются те, кто знал и все равно выбирал.
Она протянула чашку.
— Выпей. Забвение — единственный покой, разрешённый здесь. Ты забудешь землю, прошлое, боль. Ты перестанешь идти.
Каталина посмотрела на фарфор.
— А если откажусь?
— Вернёшься, — ответила девочка. — Но твой разум изменится. Многие, кто возвращался, теряли себя. Некоторые сходили с ума и умирали вновь.
Каталина склонилась к чашке, губы дрогнули.
— Может… покой — это выход… Я должна это сделать.
И в этот миг раздался крик.
Он разорвал пространство. Лёд треснул в глубине мира. Это был вопль сознания, сдавленного осознанием, и Каталина узнала его сразу, без сомнений.
Она резко повернула голову, дыхание сбилось.
— Коэн?
Она повернулась. В её взгляде не было участия. Каталина шагнула на звук.
— Он в самом низу, — сказала девочка. — Там, куда падают те, кто забирал волю. Кто знал, что делает, и выбирал это снова.
Серое поле стало тяжелее, будто сжалось вокруг.
— Он отрёкся от порядка, — продолжила девочка. — Решил занять его место. Он ломал людей осознанно. Превращал их в своих рабов.
Каталина почувствовала, как грудь сжало.
— Его пытают?
— Его удерживают, — сказала девочка. — Чтобы он не смог выбраться.
Она опустила взгляд, будто видела сквозь слои мира.
— Он вморожен в лёд по грудь. Стоит неподвижно. Не может отвернуться. Перед ним — все, чью волю он когда-то сломал. Все, кем он распоряжался. Его наказание — память. Каждое лицо, каждое решение, никакого забвения.
Каталина выдохнула, голос едва слышался:
— Он кричит…
— Потому что понимает, — произнесла девочка. — Здесь крик — это осознание. Боль разума, который больше не может обманывать себя.
Девочка посмотрела на Каталину.
— Он слышит тебя. Ты его выбор, сделанный не ради власти. Единственный выбор, не рожденный злом. Единственный, против самого себя.
Каталина дрожащими пальцами коснулась края чашки. Фарфор был холоден.
— Если я выпью…
— Ты забудешь, — сказала девочка. — Его. Себя. Всё.