Она молчала, глядя на девочку. Одно лишнее движение могло разрушить это хрупкое присутствие.
— Я всегда была рядом, — сказала Эмили. — Ты просто меня не видела. Я старалась помочь. Правда старалась.
— Помочь? — тихо спросила Каталина.
— Однажды ты почти увидела меня. На празднике. Я стояла за спиной Джона. Ты долго смотрела туда, где я была. Мне показалось, что ты видишь меня. Что я больше не пустота.
Она опустила взгляд.
— Но ты смотрела сквозь меня.
Каталина опустила взгляд, словно пытаясь вспомнить давно забытое ощущение тревоги, которое тогда не нашло объяснения.
— Потом была больница, — продолжила Эмили. — Я открыла дверь к главному врачу. Ты смогла посмотреть медицинскую карту Марка Хадсона. Он мне не нравился. В его взгляде было что-то… пугающее. Я хотела чтобы ты узнала.
Она помолчала, затем добавила:
— Я ещё присматривала за твоей подругой, когда ей было совсем плохо. И когда её изводил собственный разум.
Тишина стала плотнее. Каталина вздрогнула, когда в памяти вспыхнуло серое поле, винтовая лестница, далёкий крик — такой, будто его вырывали из самой плоти. Она сжала пальцы, пытаясь удержаться в настоящем.
— Что еще ты можешь делать? — спросила она наконец, почти шёпотом.
— Я могу говорить с такими же мёртвыми, как я. С живыми — только если они видят меня. Могу проходить сквозь стены. Иногда — устраивать шалости.
В её взгляде мелькнула детская искра.
— Например, с Джулией. Эта негодница мне изрядно надоела. Но всё, что я могла, — это ставить ей подножки и устраивать маленькие пакости.
Девочка снова притихла, и её голос стал серьёзным, почти взрослым.
— Мне жаль, что всё так случилось. Сражаться с врагами страшно. Но ещё страшнее, когда врагом оказывается самый близкий человек.
Каталина закрыла глаза.
— Я не хочу здесь оставаться, — устало выдохнула она. — Мне нужно уехать. В Лондон.
Эмили шагнула ближе. В её взгляде появилась детская, тихая мольба.
— Прошу тебя, останься. Это твой дом. Если хочешь, я больше не буду называть его своим. Совсем не буду. Только останься. Я буду помогать тебе. В Лондоне тебе будет одиноко. Ты изменилась, Каталина. Теперь ты другая и ты нужна здесь.
— Кому нужна?
— Твоим друзьям. Они приходили в больницу каждый день, — сказала Эмили. — Аника сидела у твоей кровати, держала твою руку, надеясь, что ты услышишь её. Джон говорил с врачами, просил о лучшем лечении. Эдвард навещал тебя, читал молитвы. Габриэль приносил цветы и уходил.
— Коэна не было?
Эмили опустила взгляд.
Он не приходил. Но я помню о нём хорошее. Он был добр ко мне — говорил о книгах, когда никто не слышал, а я так хотела рассказать, что прочитала. Водил меня в мои любимые места — туда, где живёт скорбь: на кладбища, в старые лечебницы, в заброшенные дома. Он ждал, пока я посмотрю, не оставлял меня. А теперь ты видишь меня — и я больше не одна.
Эмили попыталась улыбнуться. Улыбка вышла печальной.
— Нужно принять это. Научиться жить с этим.
Каталине предстояло научиться жить с новой особенностью — с призраком девочки, обитающим в её поместье. Это требовало терпения и осторожности, но не казалось главным испытанием. Гораздо тяжелее было справляться с мыслями, которые возвращались без приглашения: воспоминание о его коже, о голосе, о том, как он умирал рядом — медленно и без возможности что-то изменить.
Мысль пришла неожиданно и ранила тихо: если бы можно было прожить всё снова, она бы согласилась. Ради одного мгновения. Ради взгляда. Ради улыбки. Почему она вернулась, а он остался в тишине. Стыдно думать так. Глупо, но правда.
Прошёл месяц. Потом ещё один. Каталина шла по городу медленно, без цели, позволяя Гриндлтону самому вести её, и с каждым шагом всё яснее чувствовала, как изменилось это место, словно кто-то незаметно расправил ему плечи и научил дышать заново.
На центральной площади кипела работа. Там, где раньше стояли ржавые ограждения и пустота, теперь возводили сцену; кто-то развешивал фонари, кто-то поправлял деревянный настил, а кто-то спорил о том, где лучше поставить скамьи. И среди этого шума, пыли и голосов Каталина увидела Джона. Он стоял без показной важности, в простом пальто, с бумагами под мышкой, слушал сразу нескольких людей, кивал, что-то уточнял, иногда улыбался, иногда хмурился, но в каждом его движении было спокойствие человека, который знает, зачем он здесь.
Джон стал мэром, и город принял его с распростёртыми объятиями. Рядом с ним Гриндлтон выпрямлялся, становился увереннее. Он не раздавал громких приказов и не играл роль спасителя, он просто хорошо делал своё дело.