Чуть поодаль Каталина заметила Лиама. Он нёс ящики с оборудованием, переговаривался с рабочими, смеялся, и в этом смехе не было прежней надломленности. Вернувшись из университета, он будто нашёл здесь своё место — рядом с братом, рядом с городом, которому тоже нужно было учиться жить заново.
У больницы она увидела Эдварда и Анику. Они шли рядом, не держась за руки, но слишком близко для случайности. Что-то обсуждали, иногда останавливались — короткие паузы, в которых было тихое тепло, почти незаметное, но настоящее. На такую пару невольно засматриваешься: в их молчании было больше близости, чем в громких признаниях.
Каталина свернула к окраине, туда, где улицы становились тропами, а дома редели, уступая место лесу. На границе она увидела Габриэля. Он стоял у деревьев, готовясь сделать последний шаг в лес. Ей показалось, что он вот-вот обернётся, скажет что-то важное, возможно — о том кого он тоже видел в последний раз. Она сделала вдох, собираясь окликнуть его. Но он лишь ушел, без оглядки. Каталина осталась у границы, глядя ему вслед. Может быть, он злился — на себя, на неё, на город, который теперь удерживал его, лишая права на уход.
В один из вечеров ветер выл так, что ставни дрожали под его напором; снег, ещё днём тихо ложившийся на землю, перешёл в дождь, а дождь в ледяную крупу, и мир за окнами стал суровым и неприветливым. Каталина сидела у камина, поджав ноги. Дневник лежал на коленях, раскрытый на пустой странице. Перо царапало бумагу, оставляя рваные линии. Мысли теснились, но не превращались в слова.
Эмили кружилась по комнате, легко приподнимая подол своего старомодного платья, под тихую музыку, льющуюся из проигрывателя.
— Напиши про убийство, — сказала она оживлённо, чуть нараспев. — Это всегда выходит у тебя занятно.
Каталина покачала головой. Эмили остановилась, сложила руки за спиной.
— Тогда, быть может, про смерть? — произнесла она старательно. — О ней следует говорить честно. Мама говорила, что скрывать дурное — неприлично.
Каталина отложила перо и посмотрела в огонь.
— Раньше я писала мрачно. Казалось, иначе не передать то, что я вижу и как я чувствую мир. Теперь не хочу. Хочу говорить о вере, о любви, о том, что удерживает человека от падения.
Эмили подошла ближе. В её лице появилось выражение, не по-детски вдумчивое.
— Это потому, что ты вернулась, — тихо сказала она. — Оставила то, что тяготило. Теперь у тебя есть сердце. Настоящее. Люди, которые будут читать тебя, почувствуют его.
Она посмотрела на Каталину внимательно.
— Пора взрослеть, мисс Каталина. Даже если это трудно.
Каталина улыбнулась краем губ.
— А ты хочешь взрослеть?
Эмили оживилась.
— О, нет. Это невозможно, — призналась она честно. Потом вдруг спросила, стараясь говорить непринуждённо: — А ты однажды напишешь обо мне? В одной из своих книг?
В этом вопросе было то напряжение, которое ребёнок пытается скрыть воспитанностью.
Каталина тихо рассмеялась. Смех прозвучал неожиданно живо.
— И кем же ты хочешь быть? Воительницей? Королевой?
Эмили выпрямилась, вскинула подбородок.
— Я хотела бы пугать людей, — сказала она с важностью — Как сейчас.
Каталина посмотрела на неё внимательно.
— Ты ведь тоже меняешься. Может, пора выбрать другой путь?
Эмили замерла перед камином. Огонь отражался в её лице, делая черты почти плотными. Она долго смотрела в пламя, сцепив пальцы — аккуратно, как ее учили когда-то.
— Хорошо, — сказала она наконец тише. — Тогда… хотя бы в книгах я стану той, кто помогает. Кто остаётся рядом, когда темно. Это достойнее, полагаю.
Каталина кивнула.
— Так и будет.
Эмили улыбнулась — спокойно, без озорства. Улыбка получилась сдержанной, но искренней.
Огонь в камине треснул, ветер ударил в окна, однако внутри дома стало странно спокойно, будто слова девочки наконец нашли то место, куда должны были лечь. Каталина снова взяла перо, и на этот раз оно не сопротивлялось.
Эмили подбежала к окну, прижалась лбом к стеклу. За ним небо рвалось вспышками, ветер гнал дождь по саду, будто хотел стереть дом, но стекло держало удар.
— Как я люблю грозу, — сказала она с неподдельным восторгом. — Особенно такую. С громом. С бурей. Когда всё трещит и дрожит. А ты? Любишь её?
Каталина не ответила сразу. Вопрос коснулся того, что она давно не трогала в себе.
— Любишь? — повторила Эмили, вдруг оказавшись совсем рядом.
Она наклонилась близко. Лицо — бледное, аккуратное, с большими глазами — смотрело слишком внимательно, слишком пристально для ребёнка.
— Люблю, — тихо сказала Каталина. — Очень.
В камине треснули дрова — слишком громко, почти как выстрел, и Каталина вздрогнула. По дому прошёл сквозняк, резкий, необъяснимый, будто кто-то распахнул дверь. Пламя качнулось, тени на стенах дернулись и вытянулись, а следом раздался звонок — настойчивый и совершенно неуместный в разгар шторма.