— Ты не трус… — прошептала Каталина, сжимая стебель розы, — ты заслужил покой.
Снег за деревьями слегка завихрился, и сквозь белизну мелькнуло движение. Лёгкий, призрачный отблеск, и перед ними появился Габриэль. Он был прозрачным, едва различимым на фоне снега, но взгляд его оставался живым, полным сожаления и боли.
— Не трус, говоришь? — тихо произнёс он. — Но осмелился сказать это лишь после смерти. Прости меня, Каталина. Лгать оказалось проще, чем говорить правду. Всё могло сложиться иначе, если бы я рассказал тебе всё. Но такова моя натура — шута и лжеца, человека с черствым сердцем.
Каталина посмотрела на него спокойно, с лёгкой печалью в глазах:
— Человек с черствым сердцем вряд ли просил бы прощения.
Габриэль лишь едва улыбнулся, лёгкая игра света скользнула по его призрачному лицу:
— Приятно слышать это. Оставь обо мне хорошие воспоминания, хотя бы редкие.
Он сделал паузу, словно чувствуя, что это последнее, что он может сделать для неё.
— Никакие лилии тебе не подходят, — добавил он с тихой, почти усталой улыбкой. — Только розы. Красные, живые. Такие, как ты.
Каталина слабо улыбнулась в ответ.
— Мне пора, — сказал Габриэль, и в его голосе слышались одновременно страх и облегчение. — Я так соскучился по семье. Прощай, Каталина.
Он посмотрел на Эмили, и взгляд его стал мягким, почти тёплым:
— Береги её.
И словно растаяв в заснеженном горизонте, он исчез. Белый снег снова поглотил пространство, оставив после себя лишь тишину и холод, но вместе с этим — странное ощущение покоя, которое можно было ощутить только после долгого страха и утрат.
Каталина стояла ещё мгновение, ощущая странное облегчение. Эмили тихо подошла и обняла её за талию. Они стояли вместе, глядя на белое покрывало кладбища, и в этом молчании чувствовалась завершённость, редкая и хрупкая для этого места.
***
Каталина шла по заснеженной дорожке к почтовому ящику. Утреннее солнце нежно касалось заснеженного сада. Она достала пачку писем.
Большинство — для Коэна: запросы, юридические дела. Но единственное, тонкое, бледно-жёлтое, было адресовано ей. На конверте стоял штамп: «Лечебница Уиттингема».
Она медленно разорвала бумагу и вынула письмо. Несколько обезличенных строк, как у всех больниц:
«Уважаемая миссис Грейвс,
Один из наших пациентов находится в тяжёлом состоянии и настойчиво просит встречи с вами.
Просим сообщить, когда вы сможете прибыть, желательно как можно скорее.
С уважением,
Администрация лечебницы Уиттингема»
Снег мягко блестел на дорожках. Коэн был на работе, и поездка в лечебницу казалась делом небольшим. Она сделала паузу, глубоко вдохнув морозный воздух, решив что поедет прямо сейчас.
***
Коридоры Уиттингема тянулись без конца, Каталина шла быстро, почти бегом; письмо в кармане жгло кожу, напоминая о себе с каждым шагом, как скрытое обвинение, за которым всегда следовало чьё-то тщательно спланированное наказание.
— Зачем тебе идти к пациенту, Каталина? Это опасно.
Голос Эмили прозвучал рядом — тонкий, тревожный, слишком живой для этого мёртвого коридора.
— С каких пор ты боишься опасностей? — бросила Каталина, едва сдержав нервный смешок.
— Плохо, что ты не сказала Коэну. Он мог бы пойти с тобой. Защитить тебя.
Она резко остановилась и обернулась.
— От кого? Ты знаешь, кто там?
Прищур был холодным.
— Давай вернёмся обратно, продолжим писать книгу. Мне не нравится это место.
В её голосе звучала надежда, детская, хрупкая.
— Тебе нравятся места, где живёт трагедия — здесь её хватает, — тихо ответила Каталина, не сводя с неё взгляда. — Мы пришли. Постой здесь. Я быстро.
Девочка осталась стоять, как ей сказали, маленькая фигура в тусклом свете ламп. Каталина пошла дальше.
Возле одной из палат она заметила тележку с медикаментами: флаконы, лотки, шприцы, оставленные без присмотра. Мысль пришла короткая и злая — как можно бросать это в коридоре среди людей, которые и без того едва держатся на грани. Взгляд скользнул по стеклу ампул, по прозрачной жидкости внутри, и липкий страх поднялся по позвоночнику.
У двери с потёртой цифрой «24» она остановилась и толкнула её плечом. Белая палата встретила холодом и тишиной, тяжёлой и неподвижной; здесь не звучало ничего, кроме её собственного дыхания, сбившегося и неровного, и казалось, что все шаги, сделанные до этого, растворились за порогом, оставив её одну перед чем-то неизбежным.