— Так значит, Каталина Грейвс…
Голос возник за спиной — спокойный, ровный, без явной злобы.
— Не думал, что ты так быстро сменишь фамилию. Признаюсь, моя подошла бы тебе куда больше.
Она не обернулась сразу — знала, кому принадлежит голос. Лишь медленно повернула голову, будто оттягивая момент столкновения, но Марк стоял у стены: осунувшийся, усталый, со взглядом, в котором не было тепла. Только тяжёлая внимательность, слишком долго ждавшего встречи с ней.
— Как тебе родные пенаты?
Он произнёс это спокойно, и ровность вопроса делала его жестоким.
— Я была здесь всего раз, — ответила она, и собственный голос показался ей чужим.
Марк коротко усмехнулся, без тени веселья.
— Всего раз? Тебя лечили здесь, Каталина. И лечили долго.
Тишина после его слов стала плотнее, словно стены придвинулись ближе.
— О чём ты говоришь? — хрипло спросила она, уже зная, что ответ будет невыносимым.
— Ты так и не вспомнила?
В его взгляде была жалость, было видно как эти слова ранили его.
— Когда ты пришла ко мне в дом и сказала, что вспомнила, я поверил, что всё можно вернуть. Что ты вернёшься к лечению, в больницу… — он сделал паузу. — Ко мне.
Слово повисло в воздухе, тяжёлое, ненужное, почти жалкое.
— Марк, ты сошёл с ума. Зачем ты позвал меня?
— Ты считаешь меня одержимым и нездоровым? — тихо продолжил Марк. — Да, но мы оба не в порядке. Ты одержима — как и я. К несчастью, не мной. Две изломанные души, которые слишком поздно поняли, что могли быть чем-то большим, чем просто болью друг для друга.
— Марк, это бред!
— А твой Коэн? — его голос стал ещё тише. — Разве он не бред? Почему все, кто «видел» его, либо мертвы, либо их психика не выдержала? Встреча с тем, чего не должно быть, всегда имеет цену.
Она сделала шаг назад. Это прозвучало не как вывод, к которому он давно пришёл.
— Ты пыталась покончить с собой четыре раза. Каждый раз — чтобы быть ближе к нему. Я возвращал тебя к жизни. И думал, что это хоть что-то значит для тебя.
Каталина обернулась к приоткрытой двери, где должна была стоять Эмили, но образ дрогнул и распался, оставив пустоту; она попыталась удержать лицо, силуэт, взгляд, но черты исчезали, растворяясь в памяти.
Она судорожно попыталась вспомнить Коэна — линию губ, разрез глаз, тот ленивый поворот головы, — и поняла, что не может собрать его образ целиком, как если бы он никогда не существовал полностью.
Голос, который всегда был рядом, молчал. Тишина внутри стала давящей.
— Каталина, когда у тебя начинались приступы, я был с тобой, — сказал Марк и протянул листы. — Я сбегал из своей палаты и сидел рядом, когда ты сжимала мою руку до боли. Ты увидела мою медицинскую карту, но под ней лежала и твоя. Я забрал ее, чтобы ты наконец прочитала.
Она увидела собственное имя в истории болезни, диагноз, подписи врачей — и внутри что-то обрушилось, оставляя ощущение, что опора под ногами больше не принадлежит ей.
— Ты лжёшь, — сказала она, и голос сорвался.
— Ты больна, — ответил Марк жёстче. — Прими это!
В его тоне впервые прозвучала злость, но не на неё, а на невозможность достучаться.
Её взгляд метнулся к двери, к тележке с медикаментами, к коридору, где могли появиться шаги. Она зажмурилась, пытаясь собрать рассыпающееся сознание.
— Ты снова на грани, — прошептал Марк, подходя ближе. — Если сейчас выберешь его, ты исчезнешь окончательно. Выбери реальность.
— Ты сумасшедший, Марк. Не я.
Она сама не понимала, что в ней трескается — иллюзия или защита. Марк внезапно схватил её за запястье, крепко, отчаянно.
— Каталина, очнись! Посмотри на меня!
Она смотрела на его лицо — и в нём действительно было мольба, почти страх. Его слова звучали чужими и настойчивыми, разрывая её изнутри.
Пальцы дрогнули, когда она нащупала в кармане шприц. Движение вышло быстрым, почти механическим; игла вошла в шею, поршень медленно опустился до конца.
Марк шумно выдохнул — больше от неожиданности, чем от боли, — и осел на пол, тяжело дыша. В его взгляде осталась лишь усталость.
— Ты снова делаешь это… снова сбегаешь. Но от себя ты не убежишь.
Голос его затихал вместе с силой.
Каталина попятилась, чувствуя, как сердце бьётся глухо и быстро, и, не оглядываясь, вышла в коридор, где свет казался ярче, а тишина ещё более гнетущей.
Холодный воздух больничного двора ворвался в лёгкие — резкий, стеклянный, беспощадно трезвящий. Он обжёг изнутри, но не наполнил. В груди по-прежнему было пусто, будто всё важное осталось за теми дверями, которые она только что закрыла за собой.