— Ты чувствуешь это. Она разлагается, медленно, в тепле. Внутри уже шевелится то, что любит тишину и темноту.
Каталина сильнее прижалась плечом к двери, пытаясь открыть её. Пальцы скользнули по холодной ручке. Плечи напряглись, дыхание стало короче.
— Что ты с ней сделал? — спросила она глухо.
— Ничего, чего бы она сама не хотела, — ответил он почти нежно. — Я подошёл ближе. Улыбнулся. И показал ей отражение. Настоящее!
Он сделал паузу. Каталина чувствовала, как он вслушивается в её страх, смакует его.
— Как я ждал этого, — продолжил он. — Так долго... Чтобы ты заговорила со мной не сквозь молитвы и отвращение. Не отворачиваясь от меня. А просто говорила.
В этот момент девушку поразило странное, пугающее ощущение: не власть и не угроза, а страх, но не её. Его! Он боялся потерять этот разговор.
— Ты навредил ей? — голос Каталины стал холоднее, но в нём дрогнула тень тревоги.
— Я был осторожен, — сказал демон. — Она хрупкая, ломкая, не такая как ты. Я лишь назвал вещи своими именами. Ту правду, которую она носила годами. Она звала меня. Не словами, а завистью и страхом, ненавистью к себе. Этого всегда достаточно.
— Она не звала тебя.
— Все зовут. Только называют это по-разному. Страх, зависть, ненависть. Всё это — двери. А она… всегда стояла за одной из них. Знаешь, какие мысли приходили к ней и кормили её неокрепший ум? Каждый раз, когда она пыталась отвернуться, эти мысли находили новый путь, как корни под землёй, медленно проникая в сознание. Они растили в ней монстра, которого она сама боялась — загнанного, испуганного, но готового сорваться в любую минуту.
Каталина опустила взгляд. Тень боли в глазах — еле заметная, дрожащая.
— Нет, она…
— …прекрасна в своей лжи, — прошептал демон, смакуя каждое слово. — Смотри, как умирает та, кого ты называла подругой.
Каталина толкнула дверь сильнее. Замок щёлкнул — неожиданно легко, как по чьей-то воле.
Комната была освещена тусклым светом лампы. Аника сидела на кровати, сжавшись, закрыв лицо ладонями. Плечи дрожали. Вся её поза говорила о сломе — не телесном, а глубоком, внутреннем. Каталина присела рядом, не прикасаясь к ней. Аника не поднимала головы, словно боялась увидеть кого-то ещё.
Запах в комнате был тяжёлым: ладан, чужие духи и густой, липкий страх. Демон молчал, но его присутствие стояло рядом, плотное и внимательное.
Каталина села на край кровати. Матрас прогнулся под её весом, и это движение оказалось единственным признаком жизни в комнате. Аника сидела, согнувшись, руки дрожали, пальцы сжимались и разжимались, не находя покоя. Взгляд её метался, каждый раз возвращаясь с усилием, как если бы само зрение причиняло боль.
— Прости… — выдохнула она. Слово сорвалось, почти рассыпалось. Губы пересохли, а голос ломался. — Прости меня, Кэти. Я… я не понимала. Всегда думала — это твоя странность, твои приступы. Я убеждала себя, что ты просто хочешь, чтобы на тебя смотрели. А теперь… теперь я слышала его.
Она всхлипнула, покачнулась, прижала ладонь ко рту, сдерживая крик, который рвался наружу. В глазах стояли слёзы и страх — тяжёлый, липкий, без выхода.
— Он говорил страшные вещи, о которых никто не знал. То, что я прятала даже от себя. Он видел это. Там, глубоко внутри. Разрывал мою душу, словно сдирая с меня кожу, оставляя уязвимой и беззащитной.
Слёзы катились по щекам, но она не вытирала их. Сидела сгорбившись, уменьшившись, как человек, который решил, что больше не имеет права занимать место в мире.
— Я завидовала тебе, — продолжила она сквозь слёзы. — Всегда завидовала. Хотела быть тобой. Потом… потом хотела, чтобы ты исчезла. Не из ненависти, Кэти. Я устала. Устала рядом с тобой чувствовать себя пустой, ненужной. Я всё время старалась стать лучше — умнее, красивее. И всё равно не дотягивалась. До тебя — никогда. Я знала, что Джон никогда не выберет меня, никогда не посмотрит так как на тебя.
Каталина смотрела на неё долго. В её взгляде не было ни упрёка, ни холодной отстранённости. Только жалость — глубокая, мучительная, та, что приходит не от превосходства, а от понимания боли.
— Никто не свят, — сказала она тихо. — Ты не одна. Он не создал твою тьму. Он лишь заставил тебя увидеть её. Ты жила с ней каждый день.
Аника содрогнулась, обхватила колени, снова заплакала — уже не сдерживаясь.
— Это гниль… — слова рвались, путались. — Он сказал, что я гнию. И я чувствую это. Я притворялась правильной. А теперь знаю: внутри пусто, одна ложь. Хуже, чем я могла вынести.
Каталина наклонилась и обняла её. Движение было сдержанным, почти осторожным, как если бы она боялась сломать не тело, а остатки воли.