— Знаешь, что страшнее тьмы? — Притворяться, что её нет.
— Интересно, — раздался голос. Бархатный, низкий, он заполнял пространство, прикасался к стенам, коже. — Ты говоришь красиво, Каталина. Но я слышу правду. Ты жалеешь её, но это относится и к тебе.
Каталина застыла. Воздух осел пеплом в горле.
— Признай, — голос стал ближе, настойчивее. — Ты хочешь, чтобы я остался! Я — твоя тьма! Я не враг. Со мной ты не будешь бояться, со мной ты целая, настоящая, сильная.
Аника зажмурилась, всхлипывая. Тело её дрожало, почти в судороге. Каталина смотрела на неё — без маски, без холода. В этот миг в ней не было силы, только единственное решение.
— Оставь её, — произнесла она тихо. — Ей достаточно. Она не выдержит.
Пауза растягивалась. Он молчал, вбирая каждое слово, наслаждаясь его сладостью.
— А если я не захочу? — спросил он наконец, и в голосе появилась насмешка. — Мы вроде неплохо проводили время.
Каталина опустила взгляд на Анику. Та больше не плакала. Пальцы сжимались до побелевших костяшек, удерживая реальность из последних сил.
— Тогда будь со мной, — сказала Каталина. — Не только в боли. Всегда! Я открою дверь в своё сознание, но к ней ты не вернёшься.
Тишина стала глубже. Насмешка исчезла. Рядом, почти у самого уха, раздался голос — серьёзный, лишённый игры:
— Я оставляю её. Ты дала мне куда больше.
Воздух дрогнул. Сделака была заключена. Давление исчезло, как отступающая волна. Комната стала тише.
Аника выпрямилась, моргнула. Сделала медленный вдох — и впервые за долгое время её тело не дрожало.
— Он… ушёл?, — прошептала она. — Я это чувствую. Его нет в моей голове.
Она повернулась к Каталине. В её взгляде была благодарность и понимание, горькое и ясное.
— Что ты наделала?
Каталина отвела глаза.
— Он теперь с тобой? — спросила Аника. — Всегда?
Ответа не последовало. Только едва заметный кивок.
— Зачем… — голос Аники сорвался. — Зачем ты это сделала?
— Потому что ты мне не враг... И никогда им не станешь.
Аника расплакалась, но уже не от страха, а от стыда. От того, что не увидела раньше. Любовь Каталины была не в мягких словах и ежедневных жестах — а в готовности сгореть за неё в адском огне, если придётся. И именно эта жертва была неизмеримо ценнее всего, что можно было назвать любовью. Каталина укулата ее пледом и наклонившить ближе, замерла в несткольких сантиметров от ее уха.
Каталина накрыв подругу одеялом и, наклонившись ближе, замерла в нескольких сантиметрах от её уха.
— Спи. Он больше не тронет тебя. Только… никому об этом не говори. Ни слова. Я разберусь сама.
Дверь закрылась. В коридоре стояла густая тьма. Она задержалась на лестнице, и впервые за всю жизнь не ощутила болезненной пустоты. Воздух уплотнился — в нём теперь было чужое дыхание. Демон больше не рвался в её сознание — дверь была распахнута. Его победа здесь была полной: он не сломал Каталину физически, но занял место в её душе, заставил почувствовать, что её воля, её холодная решимость, больше не являются защитой от него. На миг она была полностью его, пусть и пока только в пределах собственного разума.
***
Каталина тихо закрыла за собой дверь. В комнате стояла прохладная тишина, впитавшая в себя запах старого дерева и пыли. Она села на край кровати, и время распалось — остаток дня исчез, не оставив и следа.
За окном лежал Гриндлтон в начале зимы. Вересковые поля тянулись до горизонта, выцветшие, суровые и безмолвные. Иней держался за траву тонкими иглами, а ветер приносил в дом холод, от которого стекло теряло надёжность, становясь тонким как лист бумаги. Луна висела низко, её свет медленно стекал по полу, задерживался в углах, касался стен, и оставляя на них тусклые блики.
Издали донёсся детский плач: тихий, стертый расстоянием, он всё же проник ей под кожу, нашёл путь к её сердцу. Каталина подошла к окну, вглядываясь в неподвижный пейзаж, но поля молчали. Отвернувшись она села за туалетный столик. Лунный свет лёг на её лицо, и отражение показалось чужим — черты были знакомы, но принадлежали не ей, а кому-то, кто смотрел из глубины. Медленно, почти ритуально, она начала расчесывать волосы.
Сквозняк с открытого окна приносил в комнату сырой, ночной ветер, от чего пальцы ног мгновенно становились ледяными. Ткань занавески трепетала, будто кто-то невидимый касался её пальцами.
Ни шагов, ни голосов, лишь редкое потрескивание лампы. Каталина подняла глаза к зеркалу. Он стоял за ней. Высокий силуэт, собранный плотной и живой тьмы. Его форма не была окончательной, черты медлили, не желая становиться человеческими. Только глаза оставались неизменными — тёмные и внимательные. Он смотрел прямо на неё и знал: она его видит.