***
Они пришли к ратуше ближе к полудню. Джон ждал у ступеней: улыбка вежливая, но пустая, а взгляд был прикован к двери — человек, привыкший отвечать за других, редко позволял себе расслабиться.
— Томас, — начал он, перехватывая мэра. — Нужно обсудить безопасность на празднике.
Мэр кивнул и, устало скользнув взглядом по нему, позволил себя отвести.
В это время Марк распахнул дверь и уступил Каталине путь. Коридоры ответили глухой тишиной. Он шёл впереди, проверяя путь.
— Сюда, — тихо сказал он, открывая дверь кабинета.
В комнате пахло старой бумагой, кофе и табаком, въевшимся в стены и занавески. Воздух был спертым, будто здесь долго никто не открывал окна. Марк стоял у стекла, силуэт его отражался в мутной поверхности, и от этого казалось, будто их двое. Он молчал, но взгляд его не отрывался от улицы.
Каталина продвигалась почти беззвучно, переходя от одного шкафа к другому. Каждый её шаг был быстрым и точным, но внутри всё сжималось от тревоги. Сердце гремело, страх быть пойманной обжигал, заставляя каждое движение казаться одновременно необходимым и опасным.
Время подгоняло. Шорох бумаги резал слух, каждый слишком резкий вдох казалось выдаст их присутствие. Нервы были натянуты до предела; любое промедление могло стоить слишком дорого.
Каталина перебирала папки быстро, но аккуратно. Пальцы скользили по плотной бумаге, по затёртым корешкам, на которых годы оставили следы чужих рук. Названия мелькали и тут же исчезали из поля зрения — пустые, не те. Она чувствовала это почти физически: нужное где-то рядом.
И вдруг — тонкий журнал, спрятанный глубже остальных, задвинутый так, чтобы на него не падал взгляд. Он выбивался из общего порядка: совсем другой формат, другая бумага.
Каталина открыла его, и взгляд зацепился за страницу, исписанную ровными строками. Чёткие, холодные записи — будто списки инвентаря, а не имена.
— Дориан Филч — ритуал не пройден / мёртв.
— Ханна Уотсон — готова к ритуалу.
— Лиам Хейз — готов к ритуалу.
— Каталина Ланкастер — не найдена.
Журнал дрогнул у неё в руках. Сначала взгляд остановился на имени Лиама, и сердце болезненно сжалось. Она чуть не уронила его, но тут же наткнулась на своё имя. Холод прошёл по коже, воздух в комнате стал плотным. В висках зашумело.
— Быстрее, — прошептал Марк, заметив в окне силуэт мэра, поднимающегося по ступеням.
Она поспешно спрятала журнал в сумку и направилась к шкафу у сейфа. В нижнем ящике лежал дневник отца. Габриэль не солгал, мелькнуло в голове. Каталина положила находку к журналу. Шаги раздались прямо у двери. Марк шагнул вперёд, заслоняя её собой.
— В шкаф! Быстро!
Они втиснулись в тёмный отсек. Дверь захлопнулась, и узкое пространство наполнилось тяжёлым запахом верхней одежды. Марк наклонился, слишком близко, но не из осторожности, а потому что иначе было невозможно. Их лица оказались почти вплотную.
Дыхание Марка коснулось её шеи. Он задержал его, затем выдохнул снова — с усилием, сдерживая что-то куда более опасное, чем шум. Каталина почувствовала это сразу: напряжение в нём было плотным, и оттого почти ощутимым кожей.
Сквозь щели шкафа полосы света ложились на её лицо. Марк видел это отчётливо — слишком отчётливо: Линию губ, тень от ресниц. То, как она держится прямо даже здесь, зажатая между стенкой и его телом.
Он отвёл взгляд на долю секунды — и тут же вернул обратно, злясь на себя за эту слабость.
Каждый её вдох отзывался в нём резким, нетерпеливым желанием сократить это расстояние, стереть его вовсе. Руки непроизвольно сжались в кулак, потом разжались медленно, с усилием.
Снаружи скрипнула ручка двери. Каталина испуганно напряглась. Он почувствовал это мгновенно — не через движение, а через изменение её дыхания, оно было слишком громким.
Марк действовал прежде, чем успел осознать. Ладонь легла на её губы — резко, но не грубо. Его пальцы были холодными, напряжёнными; он прикасался к ней так, как прикасаются к чему-то ценному, не позволяя ни звуку, ни дрожи вырваться наружу.
Он склонился ближе, почти касаясь лбом её виска. Тишина между ними стала оглушающей.
Шаги приближались, а секунды тянулись мучительно долго. Марк с пугающей ясностью и раздражением на самого себя осознал: всё его внимание сосредоточилось не на двери и не на мэре, настороженно оглядывающем кабинет, а на её пульсе под пальцами. Каждый удар отдавался в нём острым, едва сдерживаемым желанием — отстраниться, но удерживать её рядом. Он скривился, недовольный собственной неспособностью контролировать импульс.