— Башня, — тихо сказала гадалка. — Разрушение старого мира и конец привычного порядка. Иногда это внезапный удар судьбы, лишающий опоры, иногда — катастрофа, через которую человек вынужден взглянуть на себя и на мир по-новому.
На второй карте тёмная комната. Фигура, сидящая на краю постели, лицо скрыто в ладонях. Над ней — ряды мечей, нависших, не касающихся, но неотвратимых.
Гадалка на мгновение замолчала.
— Это... ад, — сказала она наконец. — Который начинается внутри тебя. Ночи без сна. Мысли, которые режут глубже любого клинка. Вина, страх, память — всё, от чего невозможно отвернуться. Человек остаётся с этим один на один.
Тишина повисла. Каталина ощутила холод по спине, сердце сжалось.
Марк тихо провёл взглядом по картам, затем посмотрел на Каталину. В его глазах мелькнуло что-то необычное — испуг, едва скрытая тревога. Он шагнул назад.
— Да… — пробормотал он, почти с усмешкой, — впечатляет. Настоящий театр.
Он положил руку на её спину, легко, почти защитно. Аника заметила напряжение и взяла обеих под руки. Они вышли из шатра. Свежий воздух ударил в лицо резко, отрезвляюще. Мир вокруг вспыхнул красками и звуками: голоса, шаги, смех, движение. Центр Гриндлтона оказался ослепительно обычными и безопасным после густого полумрака внутри.
***
Праздник в Гриндлтоне походил на маскарад, устроенный для мёртвых. Узкие улицы, вырезанные из серого камня век назад, дышали холодом, и даже гирлянды из еловых ветвей не могли скрыть эту сырость. Лампы с живым огнём трепетали под ветром, отбрасывая по стенам длинные, искажённые тени, похожие на руки, тянущиеся к прохожим. На удивление, конец ноября был необычно тёплым.
Электричество сюда не доходило, город не признавал нового света — здесь горел только старый.
Витрины сияли стеклом и сладкой лихорадкой: имбирные пряники, кексы, пирожные, анисовые конфеты — всё выстроено так аккуратно, будто их ставили не для продажи, а напоказ. Всё было красиво, даже слишком. Красота в этом городе имела привкус болезни: она прятала гниль под глазурью. Гриндлтон улыбался, но пустота смотрела из его глазниц.
На площади возле фонтана играли музыканты. Скрипки и трубы звучали бодро, но в каждой ноте дрожала фальшь. Толпа двигалась ритмично, чуть неестественно, будто её вела невидимая дирижёрская палочка. Торговцы выкрикивали привычные фразы, предлагали вино, печёные каштаны, мёд и другие сладости. Все эти голоса сплетались в один гул — приторный и утомительный.
Люди улыбались — одинаково, вежливо, с тем странным усилием, с каким улыбаются манекены в витринах. Никто не смотрел друг другу в глаза. Даже дети, что бегали с фонариками, смеялись нарочито громко.
Каталина стояла в тени. Ветер играл краем её тёмного-зеленого платья — старомодного, тяжёлого, с узким лифом и длинной юбкой. Перчатки закрывали руки до локтей, волосы были собраны высоко. В этом наряде она не выделялась — напротив, казалось, город признал её своей.
Её бледное лицо повторяло черты города: сдержанное и напряжённое, тревожно красивое и чуть мертвое.
Рядом смеялась Аника — в платье цвета сливочного мороженого. На её фоне праздник выглядел довольно живым. Она могла быть дочерью здешнего торговца, могла бы здесь остаться — и никто не заметил бы подмены.
Джон стоял чуть в стороне, прямой, напряжённый, в строгом сюртуке. Его взгляд постоянно возвращался к толпе, как у часового, ожидающего нападения. Он чувствовал себя здесь чужим — и город отвечал ему тем же.
Марк, напротив, казался частью этой сцены. Его безупречная улыбка и идеально сидящий костюм выглядели естественно, как элемент декора. Человек, которому идёт игра. Человек, который однозначно знает правила.
Праздник втягивал их в себя, в вязкую, искусственную радость. В воздухе стояло предчувствие беды. Каталина ощущала это. Чувствовала взгляд, прилипший к затылку, дыхание, которое нельзя услышать, но можно ощутить кожей. Толпа сгущалась, шум усиливался, свет резал глаза, и всё же под этим хаосом простиралось что-то иное — мёртвая тишина, холодная и неподвижная.
Где-то у сцены стоял Джон. Он не двигался, сжимая руки за спиной, взгляд упёрт в толпу. Через несколько минут они должны арестовать Миллера — если всё пойдёт по плану. Каталина смотрела на него — и на миг ей почудилось, что за спиной Джона, в глубине сцены, кто-то стоит. Или медленно смещается, не выходя к свету. Ветер донёс запах горелого воска и она отвлеклась от тени. Один из фонарей дрогнул и погас, оставив после себя короткий всплеск темноты, но толпа не заметила. Смех продолжался, а музыка не сбилась ни на ноту.