Каталина ответила на рукопожатие, и когда их пальцы соприкоснулись, внутри что-то дрогнуло — тень узнавания. Словно перед ней поставили зеркало, в котором отражалась не внешность, а суть. Та часть, что когда-то утратилась — или, может быть, никогда и не принадлежала ей, но откликнулась.
— Бывали здесь раньше? — спросила она лишь для того, чтобы услышать его голос вновь.
— Нет. Я учился в другом городе. Теперь хочу помогать отцу здесь.
Она перевела взгляд на Уильяма. Его взгляд, линии лица, даже тишина, что исходила от него — всё это был её отец. Правда, больше не нуждавшаяся в доказательствах.
Интересно, почему я была лишней, а Эдвард — нет?
Взгляд скользнул к молодому парню, и в ней должны были вспыхнуть обида и боль. Слово рвалось наружу, готовое вырваться в крик или обвинение, но внутри — пустота. Не было ни слёз, ни стыда, ни обжигающего чувства предательства. Её тело, разум и сердце словно наблюдали со стороны, оценивая, но не чувствуя.
Ей хотелось почувствовать что-то. Она знала, что должна — сожаление, раскаяние, скорбь — но пустота оставалась нетронутой. Она знала правду. И, возможно, именно это дарило ей власть и хладнокровие. Стоило ей лишь слегка повернуть голову, как её взгляд остановился на Джоне: тот уверенно вел мэра в наручниках к зданию.
***
Тем временем Джон с Томасом Миллером и несколькими сержантами спускались по узким бетонным ступенькам. Каждый шаг отзывался глухим, влажным эхом, а низкие коридоры сжимались, давя сверху. Подвал старого участка напоминал глотку зверя — холодную, ржавую, вечно голодную. Воздух стоял вязкий, пахло мокрым камнем, железом и чем-то ещё — сладковатым, как застоявшаяся кровь. Лампа под потолком дрожала, изредка моргала, будто сердце умирало на проводах. Тень Джона растягивалась по стене, как чужая фигура, больше и мрачнее, чем он сам.
Мэр сидел, опустив плечи. Лицо в сером свете выглядело опухшим и блестело потом. Руки сцеплены так крепко, будто он боялся, что они начнут дрожать. Когда Джон заговорил, его голос был спокойным — почти ровным, но в нём звенело что-то острое, неумолимое. Он бросил папку на стол: список имён. Бумага шлёпнулась с глухим звуком, будто удар пришёлся прямо в сердце.
— Нашли в вашем шкафу.
Мэр дернулся, как от удара током. Губы затряслись, глаза метались. Он пытался выглядеть человеком, у которого есть объяснение. Но объяснение уже не имело значения.
— Её… подкинули. Я не знал, — сипел он. — Кто-то хочет, чтобы я…
— Почерк ваш. — Джон сказал это без интонации, просто как факт. — Его тоже подделали? А телефон Лиама — тоже кто-то подкинул?
— Я не знаю! — мэр вскинул глаза, в них мелькнуло что-то истеричное. — Пропавшие… я не знаю, где они!
Джон наклонился ближе. — Кто убил родителей Каталины?
Мэр застыл. Губы задрожали, взгляд метался, словно искал спасение среди сержантов.
— Я… я не знаю… Никто не видел… — слова захлёбывались страхом.
— Ты лжёшь, Томас! — рявкнул Джон, ударив ладонью по столу.
— Не знаю… — сиплый голос мэра сорвался. — Последнее время меня самого преследуют… Письма… записки…
— Где они? — резко.
Мэр дрожащей рукой показал на сумку у ног. — Там… достаньте… два листка…
Джон открыл сумку. Изнутри пахнуло потом, бумагой и чем-то гниющим. Он достал два сложенных листа. Бумага была влажной, отпечатки пальцев въелись в неё, как грязные следы.
На первом было выведено чётким, уверенным почерком: «Прощение нужно лишь тем, кто ошибся, а я никогда не ошибаюсь».
На втором — короче, но страшнее: «Всё, что ты можешь сделать без моего наставления и благословения, Томас — это покончить с собой».
Джон поднял взгляд. Мэр отвёл глаза, сжался, словно мальчик, которому читают приговор. Лампа дрожала, свет плясал по ржавым стенам. Из угла подвала текла вода, капли падали, как отсчёт — медленный, безжалостный, будто время само приготовилось остановиться.
Тишина после этих слов растянулась. Даже лампа будто перестала качаться. Мэр поднял голову. Лицо его расплылось в каком-то странном выражении — смесь ужаса и… облегчения? Потом пришла пустота. Та самая, что появляется в глазах людей, у которых всё уже кончилось.
— Я знал, — прошептал он. — Я знал, что так будет. Они всегда забирают. Им нужно…
Джон шагнул ближе. — Кто «они»?
— Те, кто в земле спят, — сказал мэр и усмехнулся, беззвучно, одними губами. — Им нужна кровь. Они сказали… чтобы я…
Он сорвался, как человек, у которого наконец лопнула последняя струна.
— Скрывал! — выкрикнул, глотая воздух. — Я должен был скрывать! Чтобы никто не узнал — про кладбище, про неё!