Каталина не шевелилась. Лицо оставалось неподвижным, но в глазах промелькнула усталость — не от него, а от воспоминаний, возвращая её обратно.
— В тот день я видел, как ты шла к пирсу, — продолжил Джон. Голос его стал глуше, каждое слово давалось с трудом. — Он шёл за тобой. В руках у него был нож. Я побежал, пытался тебя защитить, но не успел. Толкнул тебя, чтобы он не достал… и ты рухнула в озеро. Всё случилось мгновенно. Он бросился на меня, я лишь успел отбить удар. Его голова с глухим звуком ударилась о край пирса и обмякла. Без крика, просто повалился, как мешок, и скользнул в воду. Всплеск, и настала тишина.
Он провёл рукой по лицу — будто хотел стереть с себя тот день.
— Помню запах той воды, — прошептал он. — И кровь. Она стекала по доскам, смешивалась с холодным дождём. Я стоял, не в силах пошевелиться, смотрел, как его тело уходит в глубину, и в тот миг осознал: я впервые убил человека. А затем понял — ты не всплываешь. Тогда… я прыгнул за тобой.
Каталина смотрела в воду. Волны были едва заметны, но ей чудилось — где-то под ними всё ещё светится тот миг. Она помнила: всплеск, холод, такой острый, что резал кожу. Воздух вырвался из лёгких, а тело пошло ко дну. Мир стянулся до одной точки — боли в груди и темноты. И в этой темноте — голос, не принадлежащий Джону. Нечеловеческий, глубокий, словно из самой глубины души:
"Ты не умрёшь.
Ты нужна мне.
Не сдавайся, Каталина.
Не сейчас."
Этот голос был не снаружи — он говорил в ней. Прошёл сквозь, как ток, как ожог, вырывая из объятий смерти. И с того дня она знала: что-то вошло в её жизнь навсегда.
Она моргнула, отгоняя наваждение, и вновь увидела Джона. Он стоял ближе, чем прежде. Его плечи дрожали — от холода или воспоминаний, она не знала.
— Я вытащил тебя, — сказал он. — Отвёз в больницу. Ждал, пока очнёшься, но ты так долго не приходила в себя. Потом… я ушёл. Не смог остаться.
Он сжал кулаки, словно пытался удержать невидимое.
— Я думал, если уйду — тебе будет лучше. Что забудешь. Что не вспомнишь, что случилось. — Он усмехнулся, коротко, безрадостно. — Но, кажется, я просто испугался. Боялся увидеть в твоих глазах то, что видел в тот день.
Ветер шевельнул её волосы.
— Я пытался узнать, кто тот человек, — продолжил Джон. — Ни тела, ни следа. Как будто его и не было вовсе. А когда ты очнулась… — он поднял взгляд на неё, и глаза его потемнели, — ты уже была другой.
Он не сказал какой. Но в этом молчании слышалось всё: чужой взгляд, в котором пульсировала тьма; холод, что появился в её голосе; и что-то в ней, от чего у него — у живого, сильного мужчины — сводило сердце страхом. Каталина отвела взгляд.
— Почему не рассказал мне правду? И позволил ненавидеть тебя все эти годы?
— Я думал, это единственный выход. Исчезнуть, — ответил он тихо, почти без интонации.
— И всё?
Джон усмехнулся, коротко.
— Не совсем, — сказал он, делая шаг ближе. — Ты хочешь знать, почему я тогда был таким ублюдком? Почему следил за тобой, задевал, провоцировал?
— Хочу.
Он выдохнул. Воздух вышел из груди, как признание, которому слишком долго не давали волю.
— Потому что не знал, как ещё быть рядом, — сказал он наконец. Голос дрогнул, но не от слабости — от боли, застрявшей где-то глубоко, под кожей. — Потому что ты была другой. Странной, отчуждённой. Мне хотелось, чтобы ты злилась, чтобы кричала. Хотел чувствовать, что ты есть.
Он на мгновение опустил взгляд, не смея смотреть на неё, и продолжил уже тише:
— Я любил тебя, Каталина. Всегда. Но по-своему. Без надежды. Я ненавидел себя за это, но ты была… как бездна. И чем дольше смотришь — тем сильнее тянет прыгнуть.
Каталина стояла неподвижно. В глазах — не слёзы, а отблеск чего-то далёкого, умирающего света.
Он сделал шаг ближе. Сердце билось так тяжело, будто каждое слово рвалось наружу сквозь страх.
— Мне многие говорили, что я нужен, — прошептал он, — что любят меня. Но я ничего не чувствовал. Только когда ты была рядом… — он провёл рукой по своим волосам, медленно, — только тогда мой мир оживал. Всё остальное… всё без тебя… было таким пустым. Пустым и холодным, как вечная тьма.
Каталина отвела взгляд. Тень от ресниц легла на щёку.
— Я и есть пустая и холодная, Джон, — тихо сказала она. — Та самая тьма, в которую ты смотришь.
Голос был ровный, усталый, как будто она повторяла уже прожитое.
— Я не умею любить. Ни тогда, ни сейчас. Всё, чего я касаюсь, превращается в пепел.
Он подошёл ближе. Пальцы дрогнули, когда коснулись её плеча — осторожно, боясь, что она растворится. Кожа была холодной, как лёд, но под ней что-то всё же жило — слабый, неуверенный пульс.