— А мне нужна. Потому что теперь единственное, что у меня есть: цель.
Джон замер, её слова попали без промаха. На секунду он отвернулся, сцепив руки, чтобы не сказать лишнего.
— Ты не изменишь решения, да? — спросил он глухо, без попытки спорить.
— Да.
— Ладно. Тогда я поеду с вами. Возможно, там появились новые улики. Но пообещай мне одно. Не лезь туда, куда не нужно. Слушай меня. Если станет опасно — не геройствуй. Ясно?
Девушка коротко кивнула — жест для виду. Его голос звучал спокойно, без давления, но именно в этом спокойствии ощущалась твёрдость, которую она хотела почувствовать.
— Каталина, я не думаю, что ты бездушная, — тихо сказал он, без упрёка. — Скорее наоборот. В тебе слишком много всего. Просто ты не позволяешь никому увидеть, что там под поверхностью.
Он посмотрел на неё открыто, без защиты:
— Чего ты боишься? Не мира — его ты не боишься. А близости. Ты прячешь свои раны. Такие, что не хочешь, чтобы кто-то вроде меня стоял рядом и видел их.
Он немного отступил, уважая дистанцию:
— И я понимаю. Ты не обязана мне верить. И, честно говоря, я не уверен, что веришь. Ни сейчас, ни раньше. Но я всё равно останусь. Потому что важно не то, что когда-то случилось между нами. Важно то, что может случиться, если кто-то сорвётся, и всё начнёт рушиться. И в этот момент нужно быть рядом, чтобы удержать. Или хотя бы попытаться.
В её взгляде что-то мелькнуло, но то была усталость.
— Думаешь, удержишь? — безрадостно усмехнулась она. — Гриндлтон меняет всех. Посмотрим, что ты скажешь через пару дней.
Каталина задержала взгляд на мутной воде Темзы, а затем отошла от перил.
— Завтра утром, в восемь. Кингс-Кросс. Не опаздывай.
Она уже собиралась уйти, но, обернувшись наполовину, добавила коротко и равнодушно:
— И больше не называй меня Кэти.
Слова прозвучали не как просьба — как окончательный вердикт. Она сделала несколько шагов, когда за спиной раздалось:
— Тогда… на озере.
Каталина остановилась. Не оборачиваясь.
— Я не жалею, — сказал Джон, почти отстранённо. — Тогда это было правильно. Даже если ты так и не поняла, зачем.
— Я знаю, что не жалеешь.
Между ними вновь образовалась пропасть.
— Ничего ты не поняла, Кэти, — едва слышно пробормотал он.
Она не остановилась. Но её плечи на долю секунды дрогнули, почти неуловимо. И этого было достаточно, чтобы он увидел.
***
Ночь выдалась глухой и тёмной. Каталина лежала на спине, не засыпая. Свет не горел, но глаза не отдыхали — взгляд упирался в пустоту. В комнате всё застыло: воздух, тень, время. Только внутреннее напряжение, медленно скапливающееся у основания черепа, выдавало приближение.
Мигрень пришла почти бесшумно — как всегда. Сначала лёгкий гул, будто чей-то шёпот на границе восприятия. Потом — пульсирующая боль, вспышками отдающая в висок. Каталина крепко сжала пальцы на простыне. Ещё несколько секунд — и комната начала искажаться.
Темнота стала гуще. Она почувствовала его присутствие — как всегда: первым был запах. Тяжёлый, металлический, как кровь и мокрая земля. Он был здесь.
Голос зазвучал сразу в голове — чужой, холодный, не похожий ни на один из знакомых. Слова шли неразборчиво, как шум прибоя: обрывки фраз, полуслова.
«Бойся зеркал, Каталина… бойся не того, что увидишь в себе, а того, чего не разглядишь…»
Каталина зажмурилась, сдавленно выдохнув. Шёпот не прекращался. Он царапал изнутри, впиваясь в мозг.
«Ты дитя не той крови… ты должна была умереть, но ты осталась. И я знаю. Сколько бы твоя мать ни прятала тебя… теперь я приду. И ты не спрячешься от меня.»
Боль стала невыносимой. Веки подрагивали, тело дрожало. Но она не кричала. Никогда не кричала. Только позволяла голосу говорить — зная, что за этими фразами всегда скрыта правда.
«Ты ищешь разгадку… Но что, если всё это — не цепь случайностей, а чья-то воля? Один голос, что и тогда шептал в темноте, и теперь продолжает звать. Они не ушли случайно, Кэти. Их уводили. Одного за другим. Ровно так же, как увели твоих родных.»
В голове вспыхнули образы: тёмный силуэт у двери, мерцание свечей, чей-то тихий плач. Вспышки видений, которые он показывал.
«Ты вернёшься туда. Не потому, что хочешь, а потому, что пора. Всё повторится. Но в этот раз, Каталина… боль будет твоей.»
Она прикусила губу до крови. Боль отзывалась по телу живым огнём, но не давала облегчения. Сознание затопила густая, раскалённая смола. И только тогда — тишина. Резкая. Мёртвая. Голос исчез. Всё исчезло. Осталась только мигрень и комната — та же, тёмная и пустая, вытесненная из времени.
Каталина лежала, выровняв дыхание, глядя в потолок, будто тот мог дать опору. Не плакала. Только ощущала под кожей, в венах, — холодный, скользящий след, как будто что-то незримое прошло внутри и оставило метку.