Она двигалась точно, сдержанно, не подстраиваясь под меня. Каждый шаг, каждое сокращение расстояния — игра, в которой выигрывала она.
Её аромат: ладан, камень и кожа — холодный и резкий, пьянил сильнее любого тепла. Я вдыхал его мучительно близко к её шее, вторгаясь в запретное. И снова хотел. Хотеть было невозможно — и невозможно было не хотеть.
Я искал в ней слабость — то, за что можно ухватиться, чем можно управлять, — но каждый раз натыкался лишь на глубину. Она не отталкивала и не принимала, не защищалась и не раскрывалась. Она просто была, и этого оказывалось достаточно, чтобы лишить меня равновесия.
— Аника влюблена в тебя, — сказала Каталина.
Я не стал отрицать, в этом не было смысла. Но её слова резанули иначе: она говорила о ком угодно, только не о том, что происходило между нами.
— Я заметил.
— И ты тоже не равнодушен к ней.
Я позволил себе усмешку, надеясь хоть немного расшевелить её ледяное спокойствие. Напрасно.
— Быть может.
Я сжал её талию сильнее, чтобы убедиться: под этим холодом есть жизнь?
— Марк… — произнесла она тихо. — Я беспокоюсь за неё.
То, как она произнесла моё имя, прошло по коже лёгкой дрожью, согревая грудь и раскатываясь теплом вдоль спины. Я не знал другого слова. Её голос был красив. Особенно когда он звучал для меня.
Я посмотрел в сторону, где Аника смеялась с Джоном. Та источала лёгкость, которую Каталина не знала. Да и нужна ли мне тогда эта лёгкость?
— Если ты разобьёшь ей сердце, — продолжила Каталина, — я тебя уничтожу.
Даже её угрозы заставляли моё сердце сбиваться с ритма.
Я приблизился. Почти коснулся её щеки дыханием и сказал то, что давно жило во мне, не находя выхода:
— Но что делать, если я не могу перестать смотреть на тебя? — вырвалось почти шёпотом. — Вот и остаётся только лгать всем. Так же, как и тебе.
Мы кружили в танце. Музыка, смех, люди — всё растворилось. Шаг за шагом, поворот за поворотом, она сопротивлялась, но не отталкивала. Позволяла мне вести.
Музыка смолкла, мы остановились. Я хотел продлить этот танец еще немного, но был уверен: музыкант, игравший по моей просьбе уже второй вальс, вышвырнул бы меня с праздника.
Я достал из нагрудного кармана белую лилию. Лепестки были слегка помяты, но цветок всё ещё оставался красивым. Я поднёс его к ней.
— Для тебя, — прошептал я так тихо, что, возможно, она не услышала.
Она сжала стебель тонкими пальцами, неохотно принимая цветок. Лепестки были холодными, тяжёлыми.
— Не нравятся цветы? — спросил я, не отводя взгляда.
— Лилии, — холодно произнесла она и отпустила цветок, как угрозу.
— Они ведь прекрасны и хрупки, — сказал я тихо. — Если ты не признаёшь их красоту, значит, не признаёшь и свою.
В её веках мелькнула боль. Я видел это, чувствовал сопротивление. Оно жгло меня — и приносило извращённое удовольствие.
— От них болит голова, — ответила она почти с издёвкой.
Я наклонился ближе. Губы едва коснулись её уха.
— Что может быть реальнее боли? — прошептал я. — Она единственное, что делает нас настоящими.
Слова вошли в неё холодным порывом. Я видел, как её суть откликнулась, как она замерла. Лилия упала к моим ногам, я тут же раздавил её каблуком. Эти слова были ей знакомы — это было видно сразу.
Мир вокруг провалился, оставив нас наедине с напряжением.
Она вырвалась резко, почти с отчаянием. Я не стал удерживать. Только смотрел. Мои глаза темнели, и в них горел жар, который невозможно было скрыть.
Она уходила, почти бежала сквозь шум и свет, отражавшийся в лужах. Я смотрел, как её силуэт растворяется, и сердце налилось тяжестью от бессилия: остаться или броситься за ней?
Я остался. Неподвижный, среди хаоса.
Но был ли мне нужен этот хаос?
Огни дрожали в моих зрачках, отражая всё, что я не умел назвать. Я не улыбался. Незачем было притворяться, когда её рядом не было. Я просто смотрел, пока она не исчезла окончательно.
Во мне не было желания.
Во мне было нечто куда более страшное.
Знал ли я её природу?
Да. Безусловно.
***
В доме стояла тишина, особенно ощутимая после шума и смеха. Она давила на слух. Каталина сняла плащ, медленно провела ладонями по складкам юбки, сметая с себя остатки вечера, и подошла к камину. Огонь давно угас, оставив лишь тусклые оранжевые угли, не способные согреть. Их слабое свечение ощущалось упрёком.
Она опустилась в кресло, поджав колени к груди, и позволила себе то, чего избегала весь вечер: закрыла глаза. Сон пришёл быстро и без предупреждения: мир потух, утонув в мягком полумраке.
Пробуждение было резким.
Звук разбившегося фарфора совсем неподалеку рассёк тишину. Сердце подпрыгнуло, дыхание сбилось. Каталина резко подняла голову. У стены, в полутьме, лежала ваза; осколки холодно поблёскивали, а вода расползалась по паркету, отражая угли камина дрожащими бликами. Она застыла, прислушиваясь.