Ни ветра, ни сквозняка. И всё же воздух был не пуст — в нём ощущалось чужое присутствие, задержавшееся между стен.
Она шагнула ближе, наклонилась. Осколки были холодными, неприятными на ощупь. Каталина зажгла лампу и прошла по дому. Комнаты отвечали ей пустотой: столовая, прихожая — всё оставалось неподвижным. За воротами не стояло машин, и в лунном свете поместье выглядело оторванным от мира, одиноким остовом среди темноты. Остальные ещё не вернулись с праздника.
Вернувшись в гостиную, всё ещё вздрагивая от резкого звука, она увидела на кресле конверт — белый, аккуратный, чужой для этого дома. Запах лилий раздражал горло. Почерк она узнала сразу — знала его с детства. Пальцы дрогнули, когда она коснулась бумаги и вскрыла конверт.
Внутри был лист.
“Моя лилия, одинокая,
хрупкая и прекрасная лилия…
остерегайся людей — они могут причинять только боль.”
Каталина прочла строки, и холодная тревога, сжала её изнутри. Подпись была невозможной — материнской. Голос, давно умолкший, говорил с бумаги — живой и невыносимо близкий. Сердце болезненно ёкнуло.
Дом, полный теней и вопросов, не давал ей ответа. Осталось только ясное чувство: мать продолжает оберегать её, находясь по ту сторону жизни.
Ветер поднялся внезапно. Деревья за окном застонали, ветви глухо и настойчиво ударяли в стекло. Каталина подошла к окну — и вздрогнула. В полосе лунного света на полу темнели мокрые следы — человеческие. Они тянулись от окна к креслу.
Очередной порыв ветра заставил стекло задрожать. Она резко отпрянула.
— Хватит… — выдохнула она. — Хватит!
Дом не отозвался тишиной. Ветер усилился, старая балка на потолке застонала — медленно, тяжело, как шаги над головой. Каталина схватила письмо, спрятала его в ящик стола и закрыла дрожащими пальцами и побежала по коридору к своей комнате. Каждый шорох отзывался страхом под ребрами.
— Я не хочу быть одна… где ты? Поговори со мной…— тихо шептала она, зажигая лампу в спальне.
Несколько секунд — ничего. Только ветер и царапанье ветвей по стеклу.
Потом воздух изменился. Он стал плотнее и холоднее. Свет лампы задрожал, вытянул тени, и между ними поднялась фигура. Из темноты, медленно и беззвучно, начали проступать очертания. Черты ещё оставались тёмными, но уже читались — резкие, хищные, выточенные из мрака.
Силуэт чуть шевельнулся, и из темноты отозвался тихий голос:
— О чем ты хочешь поговорить со мной ?
— Я… я не понимаю, что происходит, — её голос впервые дрожал, едва слышно. — Кто был в доме?
— Сейчас никого, — ответил он и сделал шаг назад. В словах звучало бессилие, почти досада. — Но я не могу сказать тебе, кто это был. Я не чувствую присутствия и это тревожит меня.
Она перевела дыхание.
— А на кладбище… Габриэль. Что с ним произошло?
Он приблизился, и воздух между ними стал плотнее.
— Раньше, когда ярость захватывала меня, тебя рядом не было. Ты не слышала меня, не чувствовала. Теперь я с тобой. И всё, что проходит через меня, проходит и через тебя. Гнев. Желание. Тяга. И даже… жалость.
Он подошёл ближе. Движение головы — медленное, выверенное, исполненное внутренней силы. Каталина обернулась и остановила его взглядом. Между ними осталось лишь дыхание.
— Кто ты? — прошептала она. — Скажи мне. Хоть что-нибудь.
Он отвёл глаза, развернулся и сел в кресло в углу комнаты. Тень приняла его очертания, подчинилась его присутствию. Некоторое время он молчал, затем заговорил — спокойно, без нажима, с тяжестью прожитого:
— Я — зло, Каталина. Демон. Но когда-то это слово не имело ко мне отношения. Я родился человеком. У меня было имя. Семья. Вера. Мы служили церкви поколениями и не сомневались, что мир держится на молитве. Я верил. Не по долгу, а по сердцу. Я искал свет — тот, который спасает, а не карает.
Он замолчал, и пауза была глубже любого звука.
— Потом пришли они. Те, кого назвали еретиками. Они не поклонялись Богу, которого знал я. Их вера питалась кровью и разрушением. Моих родных сожгли — с речами о чистоте и праведности. Я видел огонь. Слышал, как братья зовут мать. Слышал треск стен, крики, молитвы, превращённые в хрип. Я был жив. И беспомощен. Лежал в дыму, с переломанным телом, и не мог встать.
Голос его стал ниже.
— Когда пламя погасло, не осталось ничего. Ни дома. Ни семьи. Ни смысла. Вера, которая учила терпению, больше не держала меня. Я стоял среди пепла и тел и понял: я осиротел не только в этом мире, но и в том, во что верил.