Он поднял голову, и в его глазах проступила старая, неутихшая боль.
— Я кричал в небо. Не молился, а обвинял. Это был мой последний разговор с Богом.
Он произнёс слова медленно, как приговор, который однажды уже был вынесен:
— «Ты слышишь меня? Это — твоя воля? Тогда будь проклят. За кровь. За крики. За мёртвые глаза. Если ты есть — убей меня сейчас, пока во мне ещё жив человек. А если нет… я сам стану тем, чем ты пугаешь. Я разрушу твой свет. Я сожгу твой рай так же, как сгорело всё, что я любил. Я стану огнём».
Он замолчал.
Каталина подняла на него взгляд. В нём было сочувствие — живое, тёплое, неуместное рядом с тем, кем он стал. Демон встретил этот взгляд и замер. В его лице что‑то дрогнуло, на миг проступило выражение, принадлежащее человеку, а не сущности, лишённой права на сожаление. Мгновение растянулось, стало тяжёлым. Затем он отвёл глаза и заговорил тише, отступая назад, в прошлое которое мечтал забыть.
— Это был разрыв. Крик отчаяния и ненависти. В ответ — тишина. Такая плотная, что она звенела. В ней не было Бога. В ней было только моё имя, ставшее пустым звуком. Тогда я понял: от меня не осталось ничего. Гнев опустился на меня и стал спутником на долгие годы. Цель — отомстить за семью — вытеснила всё остальное и превратилась в единственный смысл. Я повёл людей за собой. Мой голос стал законом. Мы выжгли культ до основания. И не один. Я видел их лица, видел, как в них гаснет вера. Тогда это казалось торжеством. Позже это отравило меня сильнее смерти.
Он сделал паузу, словно прислушиваясь к самому себе.
— Потом пришло опустошение. Победа не принесла облегчения. Вместо него — пустота. Холодная, безжалостная. Я понял, что стал тем, кого презирал. Тем самым палачом, которого видел лишь в кошмарах. Тем, кого мечтал уничтожить. От этой мысли невозможно избавиться.
Он поднял взгляд, но не на неё — вглубь комнаты, туда, где ничего не было.
— Я возвращался в церковь. Своды были холодны. Свечи — чужды. Люди смотрели на меня иначе: не как на человека, а как на нечто опасное, к чему нельзя прикасаться. Там не было прощения. Было отвращение и страх. Вера не вернулась. Всё, что я называл домом, отвергло меня.
Голос его стал ровнее, но в этом спокойствии звучала усталость.
— С тех пор началось странствие. Это не было бегством. Это была погоня. Я перестал просить и начал брать. Брал тепло. Брал страх. Брал жизнь. С каждой взятой душой свет внутри угасал. Я не умирал. Я учился владеть телами, питаться горем, но пустота лишь разрасталась. Я слышал всех — и перестал слышать себя. Я видел пороки — и не видел спасения. Я менялся. Телом. Душой. Я стал чужим самому себе.
Он медленно выдохнул.
— Так я стал тем, кем стал. Не через сделку. Не через искушение. Я сам отверг опору, идею, веру и себя. Я превратился в существо, которое приносит облегчение тем, кто страдает: холодное, беспощадное, непреклонное. Навсегда лишённое дома. Вечное существование — это наказание. Единственный урок — бессмысленность владения.
Тишина вновь сгустилась.
— От человеческого облика не осталось ничего. Остался только голос. Инструмент. Голос, которым можно разрушать. Ты думаешь, у демона нет чувства вины? Оно есть. Оно выжигает изнутри сильнее огня. Я вижу лица тех, кого уничтожил. Они не приходят как призраки. Они приходят как тяжесть прошлого, которую невозможно сбросить. Я пытался забыть. Пытался утопить себя в удовольствии от власти. Но сила не лечит. Она лишь делает душу темнее.
Он усмехнулся, без радости.
— Со временем вокруг меня собрались люди. Они внимали каждому слову, преклонялись, поклонялись. Их вера была сладкой и ядовитой. Я стал для них Богом. Тем, кем когда‑то мечтал быть. Вершителем судеб. Хозяином страха. Моя жажда обрела форму и признание. И в этом признании я получил самую холодную награду.
Он поднял на неё взгляд.
— Я заключил с ними сделку. Они получали силу и уверенность. Я требовал лишь одно: раз в сто лет — одного человека. Сосуд. Сделка была скреплена тьмой. С тех пор я странствую, неся власть и проклятие одновременно. Я стал Богом для людей. И остался пленником собственной власти.
Каталина слушала его — и с каждым словом всё глубже погружалась в то, что звучало под ними. Не в речь, а в его боль. Она ощущала её телом, кожей, дыханием.
Она подняла на него глаза полные горечи. Голос прозвучал тихо, почти потерянно, с тревогой, которой она не пыталась скрыть:
— …Почему именно я?
Он долго молчал. Его взгляд не отрывался от её лица, боясь упустить хоть малейшее движение, которое могло бы изменить ответ.