— Когда я встретил тебя, — сказал он наконец, — во мне вспыхнуло то, что я считал окончательно мёртвым. В тебе так много боли, так много тьмы, но в самой её глубине горит свет. Маленький, упрямый, почти незаметный. Он не похож ни на один из тех, что я видел прежде. Он тонок, истощён, но он живёт. И это свет, который может погаснуть. Если это случится, ты станешь тем, кем стал я: существом, обречённым мучить собственную душу вечностью.
Он сделал паузу.
— Я знаю цену такого угасания. Когда внутри остаётся лишь эхо собственного крика и холод, который не отступает никогда. И по какой‑то причине я не могу допустить, чтобы это случилось с тобой. В этом моя безысходность: я тянусь к тебе, чтобы сохранить этот свет, и одновременно боюсь его — потому что чем ближе я к тебе, тем сильнее рискую уничтожить тебя своей тьмой. Ты — свет, способный стать адом. Я — ад, который может утратить своё проклятие. Цена этого пути велика. Спасая тебя, я возвращаюсь к тому, от чего бежал всю вечность: к людям, к боли, к тем крикам, которые живут во мне. Быть может, это единственный путь. Путь, где мы оба теряем почти всё, чтобы — возможно — впервые обрести себя.
В его глазах мелькнуло нечто человеческое, почти тёплое. Оно исчезло так же быстро, как появилось. Он отвёл взгляд, губы дрогнули и снова застыли жёсткой линией.
Сердце Каталины сбилось с ритма. Всё её тело откликнулось разом: кожа горела, дыхание стало рваным, каждый вдох отдавался дрожью в пальцах, в шее, в животе. Она хотела отступить, но ноги не слушались. Разум утратил власть над телом. Внутри сплелись страх, настороженность, тягучее любопытство и нечто ещё — опасное, притягательное, почти пугающее своей силой.
Его слова продолжали звучать в ней: ты — свет, способный стать адом. Они проникали глубже, чем должны были, оставляя странное тепло там, где ему не было места.
Она смотрела на него, на холод и тьму, заключённые в чёткие черты. Разум требовал бегства, но чувства держали её на месте. В глубине души шевельнулась мысль, от которой стало ещё страшнее: он видел её. Не оболочку, не маску, а её саму.
Ночь за окном сгустилась. Темнота стала плотной, затаённой. Каталина стояла неподвижно, пока гул в висках не начал стихать. Раньше он был лишь голосом, тенью на границе зрения. Теперь его черты можно было запомнить. Его взгляд оставался с ней, даже если она пыталась отвернуться. Он становился всё менее призрачным и всё более похожим на мужчину из плоти и крови.
Он поднялся и шагнул к ней. Его тень скользнула по полу, по её лицу, по губам. Воздух наполнился запахом тлеющей древесины, густого сандала и тонкой металлической ноты крови — памятью о пожарах, насилии и власти, прожившей века. Этот запах обжигал и манил одновременно.
— Я не позволю тебе исчезнуть, — сказал он тихо. — Свой свет я уничтожил давно, Каталина.
Он приблизился. Между ними не осталось пространства — только напряжение, от которого замирало дыхание.
— Но твой… — он задержал на ней взгляд, — я не дам ему угаснуть.
Она не отступила.
— Почему? — спросила она почти беззвучно.
Каталина смотрела на него пристально, с ожиданием, которое обжигало сильнее любого вопроса. Она ждала не объяснения — признания, хотя ещё не знала, какого именно. Он встретил её взгляд и замер, словно оказался перед тем, чего не умел назвать.
— Я не знаю, — ответил он наконец.
Слова прозвучали глухо, как признание собственной слепоты. Он отвёл взгляд, затем снова вернул его к ней, будто искал опору в её лице.
Наступило молчание. Оно было плотным, наполненным тем, что он не решался озвучить. В этом молчании жила боль — не резкая, а глубокая, усталая, выношенная веками.
— Я просто… — он запнулся, словно непривычный к слабости. — Я не желаю тебе этого.
Эти слова сорвались с губ тише, чем он намеревался.
Он замер, словно сам испугался сказанного.
— Возможно… — продолжил он после паузы, голос стал глуше, — если я удержу тебя от этого, я вспомню, каково это — быть человеком.
Он не сказал, что чувствует. Не назвал того, что сжимало грудь и нарушало ход мыслей. Он не понимал, что это было — тревога, привязанность, страх утраты или нечто большее. Он лишь знал, что её присутствие разрушает порядок, к которому он привык, и что мысль о её угасании причиняет боль, для которой у демона не должно было быть места.
Глава 13
Демон стоял перед ней, неподвижный. В его взгляде скользнула странная, почти тёплая тяжесть. Их губы оказались слишком близко, чтобы это было случайностью — короткий миг, в котором сердце билось громче всех слов. Каталина перевела взгляд на его глаза и увидела в них не только холод и иронию, но нечто иное: уязвимое и человеческое.