Она качнулась, сжав крестик на шее до хруста в пальцах. Лёд металла обжигал, он был не символом спасения, а наказанием. Тело выгнулось в судорожной вспышке. В голове — тяжесть, череп заливало свинцом. Ещё секунда — и он снова вернётся. Существо из глубины. Не бред. Не иллюзия. Что-то другое. Древнее. Безымянное. Он не жил в ней. Не подчинял её волю. Но в моменты слабости — вторгался, как хищник, чующий кровь.
— Он тебе не поможет, — прошипел голос. Глухой, как треск углей, как кости, ломающиеся под кожей. Ниоткуда — и отовсюду. — И тот, кто рядом… он сломается первым. Не ты.
Каталина зажмурилась. Дыхание сбилось в рывках. Крестик в руке пульсировал жаром, как раскалённое железо. Сердце билось в грудную клетку, пытаясь выскочить из этого тела. И тогда — сквозь ярость, сквозь страх — она начала шептать, почти беззвучно, но каждое слово было выдрано изнутри:
— Pater noster, qui es in caelis… sanctificetur nomen tuum…
(Отче наш, сущий на небесах… да святится имя Твоё…)
Это был не зов. Это был акт выживания.
— Fiat voluntas tua, sicut in caelo, et in terra…
(Да будет воля Твоя и на земле, как на небе…)
Слова срывались с губ, как боль. Губы побелели, пальцы дрожали. Под веками — красные вспышки боли. Мигрень стучала в череп, как гвоздь в гроб.
Дверь распахнулась. Вбежала Аника — бледная, испуганная, но решительная. Ни крика, ни вопросов. Она подбежала, села рядом, обняла Каталину за плечи. Крепко, как якорь.
Каталина не оттолкнула. Даже не посмотрела. Только продолжала бормотать сквозь зубы — срывающимся голосом, как будто каждая фраза удерживала её здесь:
— Panem nostrum quotidianum da nobis hodie… et dimitte nobis debita nostra…
(Хлеб наш насущный дай нам на сей день… и прости нам долги наши…)
Аника ничего не понимала — но слышала суть. И видела: Каталина не сумасшедшая. Не одержимая. Она борется. Из последних сил. И борется одна. Аника ещё крепче прижала её к себе. Голос был почти неслышным — но в нём дрожала решимость:
— Ты не одна, — тихо сказала она. — Не одна.
***
Раннее утро. Город ещё не проснулся, но в квартире уже слышны были тихие движения: гул фена, скрип молнии на дорожной сумке, шаги по комнатам. Каталина стояла у окна, глядя сквозь стекло на безликую тень улицы. В руке —кружка ароматного кофе, остывающая, как и всё вокруг. Она не пила. Просто держала. Смотрела в пустоту, будто в ней можно было разглядеть что-то важное.
Аника в другой комнате проверяла билеты и шептала себе под нос, пересчитывая вещи, будто старалась отвлечься. Но её глаза выдавали — она почти не спала. Всю ночь просидела на краю кровати, чувствуя, как подрагивал матрас от слабых судорог Каталины, как она шепчет молитвы сквозь боль, сжав крестик до крови. Теперь же, глядя на неё из кухни, Аника прикусила губу.
— Ты точно готова? — спросила она тихо. — Может, стоит отложить всё на один день? Просто один день.
Каталина не обернулась. Только спокойно сказала:
— Времени нет. Если мы не поедем сегодня — может быть, будет поздно.
Аника хотела возразить, но промолчала. Каталина не звучала как человек, принявший импульсивное решение. Она говорила как та, кто слышала что-то, чего другим не дано, и знала цену промедления.
Зазвонил дверной звонок. Они обе вздрогнули. Каталина поставила кружку на подоконник и пошла открывать. За дверью стоял Марк — бариста из кофейни на углу. Его тёмная куртка была влажной от тумана, глаза — чуть покрасневшие, будто не спал.
— Прости, что так рано, — сказал он виновато. — Это… для тебя. Кто-то оставил это у нас вчера, поздно вечером. На твоё имя. Просто… показалось, это важно.
Он протянул ей простой серый конверт, без марки, без обратного адреса. Лишь её имя — выведено тонкими чёрными чернилами. Почерк был незнакомым.
— Спасибо, Марк, — тихо произнесла Каталина.
Он кивнул, задержав взгляд на Анике, которая стояла чуть поодаль.
— Уезжаете? — спросил он с лёгким любопытством.
— В деревню, часа три пути, — ответила Аника, не останавливаясь: её руки продолжали методично складывать вещи.
— А вы надолго?
— Как пойдёт, — спокойно ответила Каталина, не желая продолжать диалог.
— Семейное? Или…
— Просто в город, — торопливо перебила Аника, стараясь говорить легко. — У Кэт есть дело, а я за компанию.
— Ясно, — кивнул парень и замялся. Было видно, как он переминается с ноги на ногу, будто что-то вспоминает.
— Знаешь… — произнёс он наконец, после короткой паузы. — Я думаю обновить интерьер кофейни. Сделать светлее. Добавить деталей — уюта, но без излишней мишуры. А ты ведь дизайнер, верно?