Каталина ответила улыбкой, но в ней не было тепла. Только тонкий, могильный холод, который проникал в каждое движение. Она чувствовала всю опасность, скрытую за вежливостью Марка. Каждое слово, каждая её улыбка — осторожный шаг по краю лезвия, промедление или провокация могли обернуться катастрофой.
Каталина сжала кулаки, сдерживая себя, чтобы не выдать страха или раздражения. Здесь, среди храмовой тишины, напряжение исходило от Марка, готовое прорваться наружу при малейшей искре. И тихо, в глубине сознания она повторяла: «Не провоцируй. Сохрани контроль, иначе Аника пострадает».
Глава 14
Войдя внутрь, она почувствовала тягость тишины. Воздух держал в себе следы старых молитв и шёпота, давно утратившего адресата. Исповедальня приняла её холодно. Древесина была тёплой на ощупь, но не приветливой. Каталина опустилась на колени, и балки поддались с негромким стоном, отказываясь принимать и её вес, и её речь.
Пыль медленно оседала на ладони. Она провела пальцами по стене: сколы, трещины, следы чьих-то рук. Здесь искали прощения, надеялись быть услышанными. Здесь оставляли части себя и уходили, так и не узнав, был ли кто-то по ту сторону.
Она выдохнула. Голос, прозвучавший в тесноте, не принадлежал ей — слишком хрупкий и слишком обнажённый.
— Я боюсь.
Коротно и без защиты. Так признаются либо в любви, либо в убийстве.
— Боюсь стать еще слабее, — продолжила она. — Потому что, если признаться, я стану уязвимой окончательно.
Тишина не отвечала. Она растягивалась, впитывая каждое слово. Каталина наклонилась ближе к решётке, понизив голос:
— Я больна, с рождения. Болезнь неизлечимая, связана с моим мозгом. У неё нет названия, и даже нет причины. Но с каждым днем мне становится хуже. Врачи разводили руками. Отец спасавший столько жизней, мою спасти так и не смог. Он встречался с врачами, пробовал разные виды лечения, и всегда смотрел на меня, как на задачу, которую не может решить. Но всё только ухудшалось, и я видела, как в нём гаснет вера. Мама гасла иначе, она разуверилась в людях.
Каталина сжала пальцы.
— Она говорила, что мир жесток, что люди принесут мне смерть быстрее болезни. Она учила меня закрываться, беречь силы, не отдавать тепло. Говорила: отвергни первой, иначе отвергнут тебя. Люди не достойны твоего света.
Короткий, сухой смешок сорвался с её губ.
— Мама называла людей плесенью. Говорила, что стоит дать им тепло — они разрастутся и отнимут всё. Я поверила ей, приняв холод за защиту и выстроив стену вокруг себя, камень за камнем. Сердце отвердело и перестало отзываться. Одиночество стало моим лекарством. Или тем, что я назвала лекарством, чтобы не сойти с ума. Я решила, что если никого не подпускать, боль не найдёт пути внутрь. Но это ложь. Пустота ест так медленно, так что ты не успеваешь почувствовать. И в один момент, ты просыпаешься и не понимаешь, ради чего ещё держаться за жизнь.
Каталина стиснула губы.
— Я разучилась верить, любить, сочувствовать. Проще оборвать связь, чем ждать, что она оборвётся сама. Мама называла это силой. Она верила, что быть пауком среди мух это великий дар. А я… я и правда стала им — бесчувственной и пустой. Но теперь понимаю: это не сила — это страх: огромный, липкий, как паутина.
Где-то в церкви хлопнула дверь. Чужой кашель разрезал воздух и исчез. Мир шёл дальше, не замечая, что она медленно угасает.
— Когда я вернулась в этот город, во мне что-то проснулось. Я начала чувствовать связь. Я поняла, что ни одна моя боль не была случайной. Я вписана в замысел, которому не давала согласия. Не знаю, был ли он человеческим или божественным, но я устала быть орудием в чужих руках.
Она перевела дыхание, с трудом удерживая слова.
— Я больше не прошу о спасении. Я прошу о праве уйти. Без криков и крови. Но я знаю: смерть не даётся даром. Её нужно заслужить так же, как и жизнь.
Её голос дрогнул.
— Я не жива в полном смысле этого слова, но ещё не мертва. Я застряла между ними. Если мне суждено исчезнуть, пусть это будет не напрасно. Я должна сделать хоть что-то правильное перед уходом.
Она подняла глаза. Решётка отбрасывала тени, деля её лицо на полосы.
— Но есть тот, кто не даёт мне уйти.
Её голос дрогнул.
— Он всегда рядом, когда я стою на краю. Он держит меня здесь, в мире боли. И я ненавижу его так же сильно, как нуждаюсь в нём.
Слёзы блеснули в её глазах, и она не вытерла их, позволив им течь.
— Когда он рядом — не болит. Иногда мне кажется, что он единственный, кто действительно слышит меня. Бог молчит, а он отвечает.
Она вдохнула, собирая остатки сил.