— Скажите, святой отец, может ли кто-то вроде меня ещё быть спасён? Или я уже выбрала сторону, не заметив, когда это случилось?
Ответ пришёл не сразу. За решёткой слышалось тяжёлое дыхание. Затем голос — усталый и немного хриплый:
— Церковь называет грехом намеренное отнятие жизни. Но грех предполагает свободу. А вы говорите не как человек, выбирающий смерть, а как человек, которого она уже держит за руку.
Он перевёл дыхание.
— Бог не слеп к страданию. Есть разница между бегством от жизни и жертвой, рождённой любовью. Но даже жертва не даёт человеку права быть своим собственным палачом.
Он поднял на неё глаза.
— Ты говоришь, что хочешь исчезнуть правильно. А это значит, что в тебе ещё есть жизнь. Потому что мёртвые не ищут смысла. Если ты умрёшь, пытаясь спасти других, я не стану называть это грехом. Я не возьму на себя такую дерзость. Но я скажу другое: ты не обязана умирать, чтобы быть нужной. И Бог не требует от тебя смерти в уплату за твою боль.
Голос стал мягче, почти усталым.
— Иногда самое тяжёлое — не умереть достойно, а остаться жить, когда всё внутри кричит о конце. И если ты застряла между жизнью и смертью, значит, выбор ещё не сделан. Не небом, а тобой.
Каталина поднялась. Колени дрожали, а сердце било слишком быстро. Когда повернулась, свет из решётки упал ей на лицо, и тень от неё легли узким, острым крестом, как шрам.
— Спасибо, — тихо сказала она.
Церковь дышала. Дерево тихо скрипело в стенах. Луч света падал с высоты, освещая решётку исповедальни. В этом свете кружились пылинки, как крошечные души, заплутавшие между небом и землёй.
Каталина уже поднялась, готовая уйти, когда за спиной раздался голос — осторожный, почти боязливый:
— Каталина… Я хотел бы поговорить с вами. Пройдёмся?
Она остановилась. В груди что-то резко сбилось. Обернувшись, она увидела не отца Уильяма. Перед ней стоял Эдвард. Тот, кто всё это время слушал её исповедь. Он выглядел бледнее, чем прежде. Взгляд был прямым, лишённым любопытства и сомнений.
Они вышли через боковую дверь. На холме гулял ветер, рвав облака в клочья, колокольня гудела не громко, но будто где-то в висках. Ограда вокруг церкви заросла плющом, а под ногами скрипел гравий, и этот звук казался очень громким.
— Каталина…
Голос дрогнул. Слова давались с усилием, их приходилось выталкивать наружу.
— Я знаю, кто вы.
Она остановилась. Ветер колыхнул её волосы, поднял подол плаща.
— Отец однажды упоминал женщину по имени Джулия. И ребёнка. — Он опустил глаза. — Я не понимал тогда, что речь шла о вас. Но недавно я нашёл письмо, неотправленное. Письмо от отца Уильяма к Джулии. В нём он просил её молчать. Умолял, если быть точным. Отец писал: если она хоть кому-то расскажет, кто отец ребёнка — он всё отнимет. Всё.
Слова повисли между ними, как порыв холодного ветра.
Каталина молчала. Глаза потемнели, ветер играл прядями, и лицо казалось отстранённым, почти чужим.
— Когда отец принял сан, — продолжал Эдвард, — он уже был женат на моей матери. Но у него была связь с Джулией. Она забеременела. Он назвал это грехом, который нужно похоронить. Нас с матерью он увёз в Эдинбург, подальше от этого города. Там я и вырос.
Он покачал головой, слишком поздно поняв, в какой лжи рос.
— Мать верила ему. Молилась за него. А он…
Каталина чуть склонила голову.
— Значит, вы знали обо мне раньше, чем я о вас.
Эдвард кивнул.
— Я не знал, что вы вернётесь. Но когда услышал о похоронах… понял, что правда всё равно дойдет до вас.
Колокола снова протяжно загудели. Ветер донёс запах воска и ладана.
— Тогда вы, возможно, знаете, почему их похоронили в Лондоне, а не здесь? — тихо спросила она.
Эдвард отвёл взгляд, впоминая.
— Я был здесь, в тот день, в исповедальне. Никто не знал. Всё казалось обычным… пока не вошла Джулия. Взгляд у неё был такой… будто она уже знала, что умрёт.
Он сглотнул.
— Она сказала отцу, что если с ними что-то случится, он должен сделать все чтобы их похоронили в Лондоне. Сказала, что этот Гриндлтон проклят и земля в нём проклята. И если им суждено умереть, они хотят быть ближе к дочери. Тогда отец вывел её из церкви, и я больше не слышал, о чём они говорили.
Каталина не отводила взгляда. А потом пришла тишина. Ветер ходил по холму и холодил виски. И внезапно мир разорвался.
Равновесие исчезло, а пространство перекосилось. Звуки оборвались так резко, как если бы кто-то сжал горло реальности. Остался только пульс бьющийся в черепе с пугающей настойчивостью.
Глаза распахнулись, воздух перестал подчиняться. Грудь сжало, и дыхание сбилось, обрываясь на полувдохе. Она попыталась заговорить, но тело не ответило. Вместо слов из носа хлынула кровь — горячая, густая. Она коснулась губ и увидела на пальцах алый блеск.