***
Утро было удивительно светлым — почти нереальным для этого города. Каталина открыла глаза и долго не могла понять, где находится. Потолок над ней сиял золотым светом, лёгкий ветер шевелил шторы, а воздух был наполнен запахом свежей росы и поздних хризантем. Она глубоко вдохнула, ощущая впервые свободу от боли. Грудь не сжимало, мысли были ясны, тело — лёгким и послушным.
Она села, на мгновение задержав дыхание, боясь, что этот свет растворится, стоит ей пошевелиться. Но всё осталось на месте. Каталина подошла к окну. Солнечные лучи слепили глаза, но не жгли. Вересковая пустошь за домом сияла мягким золотом, трава переливалась в росе, небо было чистым, прозрачным, без привычной серой пелены. Она прижала ладонь к стеклу. Оно было тёплым — редкое ощущение в Гриндлтоне, где воздух даже летом пах холодом и дождём. Впервые она чувствовала себя живой.
Её взгляд скользнул к подоконнику. Там лежала небольшая бархатная коробочка, тёплая на ощупь, и аккуратно сложенная записка. Сердце замерло, что-то в этом предмете манило её. Она осторожно открыла коробку. Внутри покоилось кольцо, о котором она мечтала на празднике, но так и не успела приобрести. Красный камень переливался, как огонь, застынувший в вечности, светился, будто пришёл из другого времени.
Записка была написана изысканным почерком, а буквы плавно изгибались:
«Если твоя душа тянется к лунному свету, не соглашайся на прогулку под солнечным сиянием. Позволь миру давать лишь то, чего захочешь ты сама. Красный гранат и холодный металл — тебе очень идет: как и ты сама, холодная и жгучая, невозможная и свободная.P.S. Твоё чудовище.»
Каталина улыбнулась, и улыбка эта была ярче всего, что она помнила. Никто прежде не дарил ей то, что рождало радость изнутри, то, что находило отклик в её самой тайной сути. Ей всегда приходилось соглашаться, подчиняться чужим ожиданиям, принимать то, что считалось правильным другими. Теперь всё было иначе.
Даже вне мира живых демон сумел проявить себя. Даже за пределами ее реальности он мог достичь сердца и сделать его немного мягче. И это тепло, словно луч света среди мрака, проникло в неё, наполнив ощущением собственной силы и желания жить.
Радость рассыпалась внезапно, как хрупкое стекло. Память о ночи нахлынула без предупреждения: тени, капюшоны, крики, горничная, умирающая у неё на руках; кровь, липкая и тёплая, дрожь в пальцах, лицо Джона. Каталина резко отпрянула от окна, сердце ударилось о рёбра.
— Как такое возможно… — прошептала она. Голос сорвался, стал хриплым, почти чужим. — Кому… кому из культа нужна моя жизнь?
Она прижала ладони к лицу, пытаясь стереть с себя всё это — чужую кровь, боль, саму вину существования. Каталина спустилась по лестнице — босиком, не чувствуя под собой ступеней. Каждый шаг отдавался гулом в висках.
Она звала Анику и Джона. Сначала тихо, почти робко, затем громче, отчаянно. Ответом была тишина. Ни звука, ни шороха, только пустота, тянущаяся сквозняками по коридорам. Гостиная встретила её холодом, тревога сжала горло. Каталина открывала двери одну за другой — спальня, кабинет, кухня — в каждой царила один и тот же застывший покой, словно все просто исчезли, не оставив ничего, кроме смутного следа своего присутствия.
И вдруг, звонок в дверь. Резкий, пронзительный, бьющий прямо в сердце. Каталина замерла от неожиданности. Несколько секунд стояла, не решаясь подойти. Потом медленно шагнула, почти машинально, и открыла. На пороге стоял Джон. Лицо его было измученное, глаза воспалённые, в них пылало что-то опасное: смесь усталости, паники и безумия. Под ногтями засохшая земля и кровь; рубашка порвана. Он смотрел на неё, но видел не человека, а страшную тайну в знакомой оболочке.
— Аника пропала! — выдохнул он, с хрипом.
Слова прозвучали как обвинение. Каталина не сразу сообразила. Мир снова качнулся — теперь не от боли, а от страха.
— Что?.. Когда?.. — прошептала она.
— Ты мне скажи.
Он резко вошёл, будто вторгаясь. Его рука дрогнула, пальцы сжались, удерживая себя от чего‑то необратимого.
— Не притворяйся, — сорвался он. Голос был надломлен. — Ты знаешь, что произошло.
— Я не понимаю, Джон… — она запнулась, имя повисло между ними. — Объясни. Когда она пропала?
— Не понимаешь? — он шагнул ближе; тень упала на её лицо. — Её забрали культисты. Для твоего последнего ритуала.
Он нервно рассмеялся, и в смехе слышалась только горечь.
— Не смей притворяться! Я видел всё, Каталина! Видел, как они убивали ту девушку… ради тебя! Ради твоего ритуала! А потом… тебе стало легче. Я видел, как с твоего лица сошла боль. Как будто сама смерть отпустила тебя. Они звали тебя жрицей! Ты слышала? Жрицей! Ты — не их жертва, Каталина.