Он сделал шаг вперёд, глаза полыхнули болью и неверием.
— Ты — их часть. Их сердце! Та кому они внемлют!
— Я не знала, — прошептала она, едва дыша. — Я была готова умереть ради того, чтобы они отпустили людей. Я думала… я была уверена, что они убьют меня, я была готова к этому. Я хотела освободить людей.
Джон болезненно выдохнул.
— Освободить?! — он вскинул на неё взгляд, и в глазах отражалось всё — ужас, боль, отчаяние. — Она отдала свою жизнь, чтобы вернуть твою, Каталина! Она принесла жертву — ради тебя. Не ты! Чтобы ты дышала, чтобы ты жила, вместо неё!
Он шагнул ближе, сжав кулаки, и прошептал почти с ненавистью:
— Это ты называешь «освободить»?
Его кулаки побелели от напряжения
— Я хотел верить тебе, — прохрипел он, словно говорил больше себе, чем ей. — Я защищал тебя перед Аникой, перед всеми. Думал, что ты потеряна… но точно не предатель.
Он сделал шаг еще ближе, голос обрел ледяную остроту, и в нём смешались разочарование, страх и боль:
— Но теперь вижу правду. Ты знала! С самого начала знала! Ты — часть всего этого! Идёшь с ними одной дорогой. А может, и это страшнее всего, ты и есть та, кто ведёт культ за собой! Не удивлюсь, если ты смогла обвести вокруг пальца даже собственных родителей, незнавшие до самой смерти, кем была на самом деле их дочь!
Каталина не смогла ответить. Горло сдавило, лишая её голоса, и ей оставалось лишь медленно качать головой, в немом отказе принять его слова.
Его глаза пылали смесью ужаса и обвинения, в них не осталось ни жалости, ни прежней нежности, только чёрная, голодная ненависть. Его взгляд застыл, в нём отражалась не она, а бездна, когда-то манившая его к себе, а теперь ставшая реальной, дышащей и готовой поглотить всё живое вокруг.
— Посмотри на себя, — выдавил он сквозь стиснутые зубы. — Ты лжёшь! Всегда лгала! А я, как влюблённый дурак, не хотел этого замечать.
Он глубоко вдохнул, плечи дрогнули от напряжения. Из груди вырвался шёпот, полный острой усталости и боли:
— Ты — зло, Каталина. Может, не по своей воле, но всё, чего ты касаешься, действительно умирает.
Он стоял так секунду, собирая последние крупицы мужества, затем голос стал ещё тише, но в нём была решимость:
— Я найду Анику. И если ты окажешься на пути… — пауза, в которой слышалось всё — и страх, и ненависть, и предательство, — я сделаю то, что должен. Убью всех культистов.
Он посмотрел на неё ещё раз, взгляд был пуст и жесток.
— Включая тебя.
Дверь захлопнулась с внезапным, окончательным хлопком. И самое страшное было не его ненависть, а то, что она уже не знала, как доказать себе самой, что он ошибается. Кем теперь она стала в его глазах — лицемером или предателем?
Глава 16
Несколько мгновений Каталина стояла неподвижно, опустив руки, и пытаясь осмыслить случившееся. Всё, что она успела произнести, всё, что пыталась объяснить, разбилось о Джона и рассыпалось, не оставив следа.
— «Ты с ними. Ты знала. Всё это время ты играла со мной».
Он говорил это с ядом. Глаза, в которых когда-то жило доверие, смотрели теперь сквозь неё: холодно, отстранённо, как на нечто чуждое и отвратительное.
Каталина медленно повернулась, оперевшись о стену и ступая по узкому коридору. Половицы под ногами скрипели, как будто дом тоже осуждал её. В каждом шаге тяжесть, а в каждом вдохе вкус пыли и горечи. Дверь её комнаты открылась привычным скрипом, дневной свет в которой резанул глаза. Каталина села на кровать опустив голову.
— Он не поверил, — сказала она себе. — Он выбрал всех, кроме меня. Поверил тому, что лежит на поверхности, но отверг мою правду. Джон не увидел, что культ мне ненавистен; что я боюсь его не меньше, чем хочу уничтожить. Он увидел лишь тьму: и решил, что она моя.
Она закрыла лицо руками. В горле поднялся горький ком. Внутри всё трескалось, ломалось, не находя выхода.
— Говорил, что примет меня любой, что не отступит, даже если правда окажется страшной. А теперь он смотрит на меня так же, как на них. Как на то, что убило ту девушку.
Каталина подняла глаза к зеркалу, на мгновение замешкалась, но взгляд всё же встретился с отражением. Она не сразу узнала себя. Кожа была гладкой, почти светящейся, под глазами не осталось следов усталости. Ясный глубокий взгляд, но в нём жило что-то постороннее; в зрачках дрожала чужая жизнь. Волосы тёмные, блестящие, хранили в себе след иной судьбы. Она коснулась лица ладонью: кожа тёплая, пульс ровный.
— Это не я… — вырвалось у неё.
Но отражение не отступало. Оно смотрело с тихим знанием, с превосходством того, кто понимает больше, чем она готова признать. Каталина отпрянула, ударившись плечом о шкаф. Губы сжались.