— Ты можешь исчезнуть, — прошептала она, сама не веря своим словам. — Если это против твоей природы. Перестань чувствовать, не мучай себя.
— Не хочу, — коротко ответил он. — В тебе я вижу то, что потерял. Отблеск света, который когда-то был моим.
Он наклонился ближе.
— Я хочу обрести тело. Хочу помочь тебе. Но не ради власти, а ради того чтобы чувствовать тепло, прикосновения, боль… и тебя.
Он задержался на последнем слове, это было признание, которое навсегда осталось в воздухе между ними.
Каталина молчала. Пальцы впились в простыню, удерживая нечто невидимое, не давая сорваться с края — ни себе, ни ему.
— Я скажу тебе своё имя, — прошептал он.
Каталина едва напряглась. Его тьма коснулись её уха, и имя, что он произнёс, было мягким, как молитва, и древним, как первое слово, сказанное до грехопадения.
— Теперь ты знаешь, — сказал он. — В этом и заключается ирония: стоит тебе произнести другое слово, и я навсегда останусь заперт в тенях. Это и мой ключ, и мой приговор. Одно лишнее слово — и меня не станет. Выбор за тобой, Каталина.
Девушка закрыла глаза.
— Почему ты не сказал его раньше? Почему не приказал кому‑то освободить тебя от теней?
— Потому что раньше я не хотел свободы, — ответил он спокойно. — Меня устраивала бестелесная вечность… пока я не встретил тебя. Теперь одновременно хочу и боюсь этого.
Он сделал паузу.
— Ты — огонь, Каталина. Я тянусь к тебе, зная, что обожгу крылья.
Он слегка отстранился, предоставляя ей пространство, и возвращая разговор в прежнее русло.
— Артефакт точно находится на святой земле. Какое трогательное совпадение. Туда мне, конечно, нельзя. В места, где меня сначала с упоением превозносили, а потом столь же вдохновенно проклинали, вход традиционно закрыт. Святость, знаешь ли, плохо переносит напоминания о собственных ошибках.
Он замолчал. Тишина в комнате стала тяжёлой, она давила на грудь и не позволяла сразу говорить.
— Я не вижу, где именно он. — В его голосе прозвучала сдержанная утрата. — Поэтому искать придётся тебе.
Каталина задумалась.
— Как выглядит этот предмет?
— Думаю, это что‑то маленькое и на удивление неприметное, — сказал он тихо. — Кольцо, оберег… любая жалкая безделица, которую удобно прятать под одеждой и почти невозможно заметить. Когда найдёшь, тебе предстоит провести ритуал. Уничтожить эту безделушку и освободить меня.
— Кажется, я догадываюсь, кто может знать, — произнесла она тихо. — Пора снять с него маску.
— Будь осторожна с масками, Каталина, — отозвался демон. — Люди носят их так долго, что однажды забывают, где заканчивается их лицо и начинается другое. И порой, сняв маску, обнаруживаешь пустоту.
Он помолчал, и насмешка сменилась другим тоном — глубже и тише.
— Каталина… каждое слово, что ты услышала, теперь принадлежит тебе. Мое имя — принадлежит тебе. Пользуйся им разумно. — тон его снова стал ироничным. — Или нет. Люди редко делают правильный выбор.
Она прикрыла глаза и, сделав осторожный поворот, чтобы увидеть его, заметила лишь пустоту комнаты.
Она не знала, что выбрать: даровать свободу или навсегда оставить в клетке того, кто однажды способен превратить её жизнь и жизни других в ад.
***
В северо-западной части Англии растянулся город Престон. Узкие улицы петляли между облупившимися домами, а серые крыши сливались с низким небом, так словно погружаясь в собственные мысли. Редкие прохожие спешили, сжав плечи и опуская взгляд, боясь задержаться в этой холодной, дождливой осени.
На окраине города, где улицы постепенно растворялись в тумане, возвышалась психиатрическая больница Уиттингема — тяжёлое, строгое здание из красного кирпича, источающее холод и запах фенола. Это была крупнейшая психиатрическая больница Великобритании. Клиника славилась своими жестокими методами лечения: слухи о странных процедурах и экспериментах тянулись за больницей, как клеймо. Внутри царила густая, вязкая тишина, в которой каждый шаг звучал чужим и тревожным, а шёпот мог показаться криком. Всё в этом месте говорило о забвении, о людях, потерявших голос и разум, и о тайнах, которые они скрывали в себе.
Дежурный санитар, уставший после ночной смены, с термосом остывшего кофе, шёл по коридору и заметил: из палаты №13 слишком долго не доносился звук. Ни крика, ни стука. Только тишина — слишком непривычная для этого пациента. Он толкнул дверь. На полу, между кроватью и окном, лежал Томас Миллер. Глаза широко раскрыты, взгляд устремлён вверх, рот полуоткрыт, губы треснувшие, синеватые. На лице — выражение ужаса, застывшего в попытке молитвы.
Комната была аккуратна, как всегда: застеленная койка, закрытые жалюзи, стакан воды на тумбочке. Ни следов борьбы, ни крови. Только запах — сырой, с едва уловимым оттенком гнили, будто кто-то принес землю с могилы и оставил её здесь. Санитар почувствовал, как пальцы начали дрожать. На стене, прямо напротив кровати, кровью были выведены слова: