Каталина застыла. На миг все ее мысли исчезли, сорвавшись с места и, не разбирая ступеней, кинулась вниз по лестнице к подруге.
— Аника! — крик вырвался рваным, полным ужаса и отчаяния.
Аника подняла голову. Взгляд ожил на мгновение, узнал, но тут же помутнел, разорвав ее лицо.
— Не подходи! — визг прорезал тишину. — Не трогай меня!
Страх Аники был обращён не к Каталине. Он был направлен ей за спину. Из тьмы вышел Коэн. Он шёл медленно, без спешки. Свет с лестницы резал пространство, высекая на его лице жёсткие, нечеловеческие линии. Тень тянулась за ним, словно жила собственной жизнью.
— Демон! — голос Аники сорвался, вырвался из самой плоти. — Я видела! Его глаза… его голос!
Слова ударились о каменные стены и вернулись глухим, мёртвым эхом. Капли, падавшие с потолка, замерли.
Эдвард побледнел и остановился, лишённый движения. Уильям судорожно крестился, в попытке беззвучно шептать молитву. Лиам не шевелился, лишь широко раскрытые глаза выдавали его первобытный страх.
— Что ты сказала, дитя моё? — голос Уильяма дрожал, зная ответ, которого не хотел услышать.
Коэн опустился на колено рядом с Аникой. Его голос прозвучал уверенно:
— Успокойся. Смотри на меня.
Аника вздрогнула, когда чужая воля внедрилась в ее сознание. Дыхание прерывалось, а крик внезапно прекратился. Она смотрела в глаза демону и страх растворялся, оставляя оцепенение. Он утешающе коснулся ее плеча.
Каталина почувствовала спокойный взгляд Коэна. В его глазах блеснуло что-то тёмное, древнее, всепоглощающее. Эдвард сделал шаг к девушке.
— Сестра… я не знаю, о чём говорит эта девушка, — тихо сказал он. — Но если тебе нужна помощь… я рядом.
Каталина посмотрела на него. Это слово прозвучало впервые в её жизни — никто и никогда не называл её так. И в этом проклятом, затхлом подвале оно стало светом: коротким, неожиданным, но ослепительно ясным. Она едва заметно улыбнулась, встречая взгляд Эдварда.
— Помогите вывести их наверх, пожалуйста, — произнесла она негромко.
Эдвард подхватил Лиама под руку. Коэн молча поднял Анику. Та дрожала, но больше не кричала. Уильям шёл следом, бормоча молитвы, цепляясь за них, как за последнюю опору. Каталина замыкала шествие.
С каждой ступенью воздух становился чище, но сердце билось всё тревожнее. Они нашли Лиама и Анику. Но облегчение не приходило.
Раздался резкий, жалобный скрип: тяжёлая дубовая дверь наверху медленно сомкнулась, и глухой удар рассёк тишину, оставив после себя давящую пустоту. Прошло несколько секунд, прежде чем глаза привыкли к темноте, и из мрака начали проступать очертания предметов. Тогда она увидела перед собой Уильяма. В его взгляде больше не осталось ничего святого, только лишь ненависть.
— Ты… — выдохнул он. — Ты сотворила это зло, выпустив чудовище в мир!
Каталина медленно отступала. Ноги дрожали, боясь оступиться.
— Джулии нужно было послушать меня, — хрипел Уильям, со звериным презрением. — Надо было убить тебя, пока ещё было можно. Не дать такому отродью, как ты, увидеть свет!
— Ты породил это отродье! — сквозь зубы прошипела Каталина. — Значит, в тебе есть то же, что ты так ненавидишь во мне.
— У меня не могло быть такого создания! Ты не моё дитя. Ты — дьявольское отродье. Дитя тьмы. Твоя мать — зло, и ты такая же, бесчувственная марионетка демона.
— Замолчи… Не смей говорить о ней. Ты не имеешь на это права.
Контроль ускользал. Воздух накалялся, давя на грудь.
— Ты призвала смерть, — голос Уильяма превратился в молитву, изломанную страхом. — Ты расплата за мою слабость! Джулия не уничтожила тебя… и теперь мы все заплатим за эту ошибку!
Он сложил руки, в молитвенном жесте:
— Из-за тебя и того, кого ты привела, мир будет гореть! — голос сорвался и тут же зазвучал почти торжественно. — Воля Господа такова, и я исполню ее!
Он шагнул вперёд и с размаху ударил её тяжёлым молитвенником. Удар пришёлся в висок, мгновенно лишая её равновесия. Белый свет вспыхнул в глазах, и Каталина рухнула с лестницы на холодный кафель. Тёплая кровь тут же хлынула из рассечённой кожи, стекая по виску. Гул в ушах нарастал до болезненного, режущего звука, смешиваясь с собственным учащённым дыханием. Голова раскалывалась изнутри, кровь пульсировала из раны. Разум пытался собраться, но мир прыгал и вращался, сметая любую устойчивость.
Она сделала попытку подняться. Ладони скользили по холодной плитке, ищя точку опоры, но каждая мелкая дрожь отзывалась волной тошноты. Мир шатался, рассыпался на обрывки света и тени, а слёзы сами стекали по щекам, не поддаваясь контролю.