Он осторожно уложил её на диван и обработал раны. Каталина не открывала глаз, слушая его голос, ощущая исходящее от него тепло. Медленно она приподняла голову. Слёзы сами стекали по щекам, и, не произнеся ни слова, она беззвучно притянула его к себе.
— Каталина… — прошептал он, прижимаясь к ней всем телом.
Они лежали так, неподвижно, в тишине. В этом молчании было больше, чем могли бы выразить слова. Коэн мягко положил руку ей на спину, а её голова упёрлась в его плечо. В этот момент казалось, что весь хаос и страх, который они пережили, остался далеко, за стенами поместья. Только они двое, только этот тихий миг перед бурей, когда можно позволить себе быть просто рядом. Каталина прижалась сильнее. Голос её звучал потерянно:
— Уильям… он прав. Мы оба… чудовища.
Коэн сжал её крепче, не оставляя ей пространства для отступления, будто этим жестом мог заслонить её от дурных мыслей.
— Мне всё равно, кто ты, — сказал он тихо. — Чудовище или человек. Я с тобой, потому что это ты. И я не брошу тебя. Ни сейчас, ни потом.
Она вдохнула глубже и спрятала лицо в его плечо. Тепло его тела удерживало её, не давая рассыпаться. Дрожь прошла по ней медленно, от сердца к пальцам, оставляя после себя усталость и странное облегчение.
— Но… если мы сами… — голос сорвался. — Если всё, к чему мы прикасаемся обречено на гибель.
— Я знаю, — прошептал он, его пальцы мягко погладили ее по голове.
Он замолчал, прислушиваясь к её дыханию, постепенно успокаивающемуся ритму сердца. Его слова касались кожи, проникая в её внутреннюю тишину.
— Когда всё закончится, я увезу тебя туда, где воздух наполнен солью и жасмином, где дыхание мира ощущается кожей. Там музыка разливается по улицам, проникая в кровь, напоминая, что жизнь не всегда боль. Там закаты стирают из сердца всё лишнее, а рассветы дарят забвение прошлому. Мы будем свободны — ты и я. И всё остальное останется по ту сторону, где ему и место.
Каталина улыбнулась, не открывая глаз. Его рука скользнула по её плечу, мягко снимая напряжение и страх. Он наклонился и коснулся лбом её лба.
— Ещё немного, — прошептал он. — Я сделаю всё, чтобы спасти тебя. Обещаю.
Он хотел сказать больше, но почувствовал, как Каталина проваливается в спасительный сон. Она чувствовала его дыхание, силу и тепло. За долгое время позволив себе быть полностью собой: слабой, уставшей, доверчивой. Коэн удерживал её в объятиях, осторожно прижимая к себе, сейчас страхи мира не смогли бы достать до них.
***
Глубокая ночь опустилась на Гриндлтон. Все спали, кроме одной бедной пташки, чей разум был как оголённый провод. Каталина вздрогнула, когда холодная вода сомкнулась над её головой, а лунный свет тускло просвечивал сквозь чёрную гладь. Над ней стоял отец Уильям, медленно ступавший по воде, не касаясь её поверхности. Его голос повторялся снова и снова, как молитва:
— У тебя ее нет… Ты всегда была проклята… Ты всегда была проклята…
Он поднимал руку, крестя её бьющееся об лед тело, лишённое выхода. Она пыталась бороться, кричать, но его лицо оставалось чужой маской, лед не поддавался её ударам, лёгкие наполнялись водой, и вдох уже был невозможен.
— У тебя ее нет… Ты всегда была проклята…
Каталина кричала, пыталась остановить повтор, но кошмар возвращался снова и снова, как бесконечная петля смерти. Жестокое лицо Уильяма, растворялось над толщей льда, лишь чтобы вновь возникнуть и повторить те же слова.
Она вскочила в дивана, сердце безумно билось, ладони дрожали, лоб был мокрым от пота.
— Я проклята! Проклята!
Коэн резко поднялся, напряжённо сжимая её плечи. Его взгляд был сосредоточен, готовый к любой угрозе, но внутри назревала тревога, которую он не мог скрыть.
— Это всего лишь кошмар, — тихо сказал он, гладя ее по голове. — Это сон, Каталина. Ты в безопасности. Я здесь.
Она прильнула к нему, дрожа, но ощущая надежность. Он оставался напряжённым, взгляд устремлён в темноту за пределы комнаты.
Каталина снова провалилась в сон, ощущая его ладонь на своей голове.
Утром она проснулась в холодном, звенящем пустотой воздухе. Рука потянулась — подушка пуста. Лишь едва ощутимое касание на щеке, словно тень поцелуя. На столе лежало письмо.
«Каталина,
если бы у меня было право на молитву, она началась бы с твоего имени — и тут же бы оборвалась, потому что даже оно слишком светлое для того, кем я являюсь. Я пишу тебе не как голос и тьма, которая приходила к тебе ночами. Я пишу как тот, кем я был до падения.
Я видел, как строятся и рушатся цивилизации, как люди стирают друг друга в пыль, как любовь превращают в оружие, а вера в оправдание жестокости. Я видел слишком много, чтобы верить хоть во что-то светлое. И потому не верил — ни в добро, ни в спасение, ни в то, что кто-то может быть нужен просто потому что существует.