А потом появилась ты.
Ты не призывала меня и не искала. Ты просто упрямо жила. И я услышал тебя так же, как слышал всех остальных. И я пришёл, потому что мог. А остался, потому что ты выдержала. Я уверял себя, что это ничего не значит. Что ты всего лишь сосуд, способный не развалиться под тяжестью моего присутствия. Но я так глубоко ошибался.
Я начал ждать тебя. Не катастроф, не крови, которые так любил, которые так тешили мое самолюбие. А ждал твоего дыхания, когда ты засыпала. Твоего молчания, когда слова больше не спасали. Того, как ты сжималась, но не ломалась. Я узнавал тебя среди тысяч одинаковых лиц.
Ты научила меня помнить не вечность, а мгновения. И в какой-то момент я понял: я больше не наблюдаю за миром. Я наблюдаю лишь за тобой.
Я вспомнил, как быть человеком. Вспомнил страх быть отвергнутым, вину, которая не сгорает веками. Я вспомнил, как больно любить, зная, что не имеешь права ни на прикосновение, ни на ответ, ни даже на надежду. Ты вернула мне это чувство, не обещая ничего взамен, просто оставаясь собой.
Я полюбил тебя так, как любят те, кому запрещено любить. Без притязаний и без будущего. Я любил тебя в твоей усталости, в твоей ярости, в твоей нежности, которую ты так рьяно прятала ото всех. Я любил тебя в каждом мгновении, где ты выбирала не ожесточиться. Где оставалась живой, даже когда мир настойчиво просил тебя умереть.
И именно поэтому я должен уйти.
Потому что если я останусь, я захочу большего. Быть рядом не как тень, а как мужчина, любимый тобою. Я захочу места в твоей жизни, и это станет началом конца. Я — зло, которое умеет любить, а значит, опаснее всего остального.
Прошу, запомни меня не как боль, а как того, кто любил тебя достаточно, чтобы уйти.
Я сделаю всё, чтобы ты была в безопасности. Любовь не требует присутствия. Она требует выбора. И мой выбор — ты. Всегда.
Ты была моей человечностью. Моим грехом и спасением. И самым прекрасным прощанием, на какое только способен тот, кто рождён во тьме.
Прощай, Каталина.
Если любовь возможна даже для меня, значит, ты была реальнее вечности.
Коэн Грейвс.».
Глава 20
Каталина перечитывала письмо раз за разом, не веря собственным глазам. Строки не менялись, и от этого становилось только тяжелее. Он ушёл. Не просто исчез, а сделал выбор и оставил её одну. Ни шага навстречу, ни последнего взгляда, ни разговора. Только слова на бумаге — выверенные и беспощадно честные.
Чувства теснили друг друга, лишая воздуха. Страх утраты сжимал грудь, врастая в тело, становясь его частью. За ним поднимался иной страх, более тёмный и унизительный: страх предательства. Накануне он заявил о неизменности, о том, что будет рядом. И именно отсутствие объяснения ранило глубже всего.
Она пыталась вызвать в себе гнев, но не находила его. Пыталась усомниться в искренности письма, но не могла. В нём не было лжи. Только чувства мужчины, который был слишком дорог ей.
Полдня Каталина провела у окна, не меняя позы. Пустошь за стеклом лежала неподвижно, отражая её внутреннюю тоску. Чувства не находили выхода. Оставалось лишь тяжёлое, выматывающее опустошение.
Тишину нарушил едва слышный детский голос, который тут же оборвался, прежде чем она успела понять, откуда он. В тот же миг она почувствовала лёгкое прикосновение к волосам. Сердце рванулось вперёд раньше рассудка.
— Коэн? — вырвалось у неё.
Она резко обернулась. Комната была пуста. Ни движения, ни присутствия. Только молчание, в котором окончательно стало ясно: он ушёл навсегда.
Каталина медленно отвернулась к окну. Слёзы не пришли. Осталась лишь глубокая, неизбежная пустота — утрата, с которой теперь предстояло жить.
Стук в дверь резко разорвал тишину.
Каталина поднялась не сразу. Подошла медленно, растягивая расстояние от кресла до двери. Когда она открыла, на пороге стояли Аника, Джон и Лиам.
Аника шагнула первой, не дожидаясь слов, и заключила её в объятия.
— Надеюсь, мы не помешали, — сдержанно произнёс Джон. — Аника очень хотела тебя увидеть.
— Вы не помешали, — ответила Каталина.
Она закрыла глаза, позволив себе опереться на подругу всего на мгновение, давая телу забыть о пустоте.
В гостиной было тускло и холодно. Серые стены и тяжёлые окна удерживали свет, не позволяя ему проникнуть внутрь.