— Одним днём он сказал, будто культ велел ему проследить за тобой и обезопасить тебя. Я заподозрил неладное и пошёл за ним. Ты стояла на пирсе, ветер путал твои волосы, а я смотрел на тебя, потеряв всякую волю. Тогда осознал: одержим был вовсе не Морт. В последний миг понял — он провёл меня, видел насквозь, читал мою жажду к тебе и решил покончить с тем, что разрушало наши отношения — покончить с тобой. Теперь он хотел отнять у меня выбор, напомнить: у меня по-прежнему нет права на что-либо своё.
Каталина почувствовала, как кровь похолодела.
— Я хотел остановить Морта, — продолжал он тихо. — Уже шагнул из леса, но не успел. Тогда появился Джон. Он бросился на Морта, началась драка. Я видел, как Джон столкнул тебя в воду… думал, ты утонешь. А потом…
На мгновение его голос наполнился странным воодушевлением. Как будто тьма внутри него вспыхнула ярким, холодным огнём.
— Потом я увидел, как Морт падает в озеро. Видел, как твои руки тянули его вниз. Его лицо исказилось в агонии, словно сама смерть хватала его и тянула на дно. И знаешь… я не почувствовал утраты. Ни жалости. Ни пустоты. Я понял, что на моём пути больше нет преград.
Он медленно выдохнул, с облегчением.
— Я был уверен, что ты знала обо мне. Что сделала это нарочно, чтобы подтолкнуть меня, заставить действовать решительно.
Он посмотрел на Каталину.
— Я стоял, не дыша, — продолжил он, — видел, как Джон вытаскивает тебя из воды. И тогда осознал: всё, во что мы верили, — ложь. Не демон нёс смерть. Это была ты, Каталина.
Он шагнул ближе. Между ними осталось лишь дыхание, слишком близкое, слишком личное.
— Думаешь, я виню тебя? — прошептал он. — Нет. Я восхищаюсь тобой. В тот миг я понял: ты не святая. Ты больше. Ты — жрица. Граница между жизнью и смертью. Ты решаешь, кому остаться, а кого забрать. И эта сила восхищает.
Каталина стояла неподвижно, сдерживая даже дыхание.
— Ты уехала в Лондон, — продолжал он тихо, с едва сдерживаемым напряжением. — Подружилась с блондинкой. Я устроился в пекарню рядом с твоим домом, чтобы видеть тебя каждый день. А ты… смотрела сквозь меня. Всегда вскользь, всегда равнодушно. Это ранило сильнее, чем ты можешь себе представить. Стоило мне приблизиться, как делают обычные люди, ты мгновенно отстранялась. Это злило. Это сводило с ума.
Его губы дёрнулись.
— К счастью, рядом с тобой всегда была эта Аника. Ею легко управлять, она удобна. Но не думай, что я путал вас. Мои мысли принадлежали только тебе. Когда я касался её светлых волос, я закрывал глаза и видел твои — чёрные, блестящие, стягивающие сердце болью, от которой не хотелось спасаться.
Нож медленно прокрутился в его руке.
— И сейчас ты решил закончить то, что не успел твой брат?
— Я хочу спасти тебя от культа, — сказал он глухо. — Поверь, смерть сейчас, наилучший исход. То, через что тебе придётся пройти… — он замолчал, проглатывая горечь. — Я не хочу, чтобы ты пережила это. Кто угодно, но не ты. Я знаю, ты никогда не будешь моей в этом мире. Но мы могли бы уйти вместе. Обрести покой.
Он говорил всё быстрее, будто страх опоздать толкал слова наружу.
—Ты даже не представляешь, какой яростью меня сжигало, когда я увидел тебя на руках того мужчины. Коэн, верно? Он держал тебя так, словно ты принадлежишь ему.
Его губы искривились.
— Чем он лучше меня?
Последние слова вырвались почти криком, сорванным и хриплым. Каталина подняла на него взгляд. В нём было холодное отвращение.
— Чем? — отрезала она. — Тем, что он не психопат. Ты говоришь о моей смерти так, как говорят о погоде. И после этого смеешь спрашивать, чем он лучше тебя?
Она сделала шаг назад, не отводя взгляда.
— Ты говоришь о вере, — произнесла она, — но в тебе давно не осталось ничего, кроме зависимости. От культа, от меня и от собственной боли.
— Я пытался сопротивляться… — его голос дрогнул, сорвался. — Но ты разъедаешь меня до костей. Ты вошла в меня, как яд. Ты — моё помешательство.
— Я никогда не посмотрю на тебя как на Коэна, — сказала она ровно. — Ни сейчас, ни даже после смерти.
Каталина сделала медленный вдох.
— Для меня ты навсегда останешься трусливым культистом. Тем, кто похитил мою подругу, и тем, кто всю жизнь прятался за верой, чтобы не отвечать за собственную тьму. Ты — доказательство того, что любовь без воли становится ядом.
Марк дёрнулся, как от удара. Его голос сорвался на хрип, стал низким, с надломом, из которого сочилась ярость.
— В таком случае я просто исполню свой долг.
Марк замер. Нож поднялся выше — благоговейно, как жертвенный знак, которому он служил. В этот миг в его взгляде вспыхнул страх, но не перед смертью и не перед грехом, а перед собой, перед тем, кем он стал.