Ладонь легла ей на затылок, вторая зафиксировала подбородок, и прежде чем она успела произнести хоть слово, сухой хруст шеи разорвал пространство склепа. Звук был коротким. Тело Джулии обмякло и осело на каменный пол, тяжело и без сопротивления.
Каталина не вскрикнула. Она смотрела на мать, лежащую с неестественно повернутой головой, и ощущала, как внутри поднимается пустота, в которой не находилось ни одной готовой эмоции.
Габриэль перевёл на неё спокойный взгляд, лишённый тревоги человек, для которого смерть давно перестала быть чем-то исключительным.
— Она мертва? — голос Каталины прозвучал глухо, в нём не было уверенности.
— Не совсем, — ответил он тихо, не отводя взгляда от тела. — Твоя мать не так проста. Это лишь задержит её, но ненадолго.
Он посмотрел на Коэна, неподвижного на саркофаге, и в его взгляде появилось напряжение, которого не было раньше.
— У нас несколько минут. Я свяжу её, чтобы она не поднялась сразу. Ты должна снять с него цепи.
Каталина опустилась рядом с саркофагом, и сознание всё ещё отказывалось принимать увиденное: сломанная шея не должна оставлять шансов на возвращение. Но её руки уже действовали, как если бы мысль больше не имела значения.
Серебряная нить холодила пальцы, и этот холод, проникал под кожу. Первая поддалась с тихим звоном. Вторая оказалась плотнее, она впилась в запястье Коэна, туго стягивая его, словно не желая отпускать. Когда Каталина разорвала её, на его коже осталась тонкая тёмная полоса
Чем ближе она подбиралась к горлу, тем сильнее дрожали руки, потому что именно там металл входил глубже всего, почти срастаясь с плотью. Обсидиан вкраплениями темнел на серебре, удерживая что-то, что не принадлежало этому миру.
Каталина задержала дыхание и осторожно подцепила последнюю нить ногтем, бережно оттягивая её от кожи, боясь причинить ещё большую боль тому, кто и так лежал на грани.
Коэн резко вдохнул, как вынырнувший из воды. Его грудь поднялась рывком, мышцы напряглись, а голова вскинулась так быстро, что взгляд мгновенно нашёл Каталину. Глаза вспыхнули беспощадной яростью, инстинктом зверя, который очнулся в незнакомом месте и ищет угрозу. Он не узнавал её. Взгляд скользил по лицу, по рукам, как по чему-то чужому. Каталина застыла. В памяти всплыл голос матери, болезненный, как заноза под кожей: «запомни: первой он убьёт именно тебя..» Он действительно мог. Сейчас — особенно.
Коэн, чувствуя угрозу даже в воздухе, напрягся всем телом. Его рука дёрнулась — готовая сорваться, разорвать. Каталина знала этот взгляд. Он не узнавал никого. Существовал только инстинкт.
И всё же она рискнула. Она нежно коснулась его руки, чтобы напомнить ему: он не один.
— Коэн… — прошептала она едва слышно.
Он смотрел на неё так, словно пытался понять, кто она — угроза или спасение. В его взгляде жила злоба, жгучая и беспокойная, но когда их глаза встретились, что-то дрогнуло. Ярость не исчезла — она изменила направление. Словно он вспомнил. Или узнал её по запаху, по глазам, по той тьме, которая жила в нём, как жила в ней.
Схватил её за талию и притянул к себе так резко, что дыхание сбилось. Его руки были горячими, крепкими, почти отчаянными — как у человека, который боится, что если ослабит хватку, то потеряет её навсегда. В этом прикосновении не было грубости, только голод и страх утраты. Он держал её так, словно сама реальность могла рассыпаться, если она исчезнет.
Каталина успела вдохнуть его запах — холод, туман, лёгкий металлический привкус, и под всем этим — его собственное тепло. Живое. Настоящее.
— Ты… здесь, — выдохнул он.
В этом выдохе было всё: неверие, как у человека, который не ожидал чуда; облегчение, как у того, кто наконец нашёл воздух; и страх — острый, болезненный страх, что всё это лишь мираж.
Её пальцы сами нашли его лицо. Острые скулы, лёгкую щетину, царапающую подушечки пальцев. Он закрыл глаза на мгновение, короткое и хрупкое, как вздох.
А затем поцеловал её. Не осторожно, не спрашивая. Жадно. Глубоко. В этом поцелуе не было мягкости. Он не искал разрешения — он искал подтверждение, что она реальна. Что тепло её губ не исчезнет, если он к нему потянется. В поцелуе была страсть человека, который слишком долго блуждал во тьме и наконец нашёл свет — не идеальный, не вечный, но необходимый.
Каталина ответила. Со всей тьмой, которая жила в ней. С болью, которую он видел и понимал. С чувством, которое она пыталась запереть глубоко внутри, но которое сейчас прорвалось наружу.
Когда поцелуй прервался, тишина стала почти осязаемой. Она отстранилась ровно настолько, чтобы видеть его глаза.