— Не смей больше писать мне письма, если не можешь сказать их мне лично, — произнесла она, и в голосе прозвучала живая злость, не холодная и не отстранённая, как раньше. Злость человека, которому больно, но который всё равно всё простил — пусть и не сразу, пусть через трещину в гордости. В этой злости не было желания оттолкнуть. Скорее, требование честности: если он говорит, пусть говорит в лицо, если чувствует, пусть не прячется.
Коэн долго посмотрел на неё. В этом взгляде не было игры. Только серьёзность, которая делала его настоящим.
— А ты бы приняла мои слова? — спросил он.
Каталина не отвела взгляда.
— Без остатка.
В этих словах было признание: если он решится говорить, она готова слушать. Если он решится довериться, она не оттолкнёт.
И на мгновение между ними не осталось ничего: ни склепа, ни культа, ни прошлого. Остались только они: дыхание, прикосновение, и то хрупкое чувство, которое сильнее страха.
Глава 22
Сухой, нарочито громкий кашель разрезал воздух, возвращая их к реальности. Каталина неохотно отпрянула от демона, дыхание всё ещё сбивалось, а губы хранили его тепло. Коэн замер, словно не сразу принял сам факт чужого присутствия, затем медленно повернул голову.
Габриэль стоял в двух шагах, скрестив руки, с выражением человека, который внезапно стал свидетелем того, что не предназначалось для посторонних глаз. Он слегка приподнял брови.
— Рад, что хоть кто-то сегодня получил поцелуй, а не свернутую шею, — произнёс он с насмешкой. — Но, возможно, приветствия стоит отложить.
Коэн плавно поднялся, с тихой и опасной уверенностью. Габриэль, переживший слишком много смертей, включая собственную, едва заметно отступил. В его глазах вспыхнули две эмоции: осторожность… и почтение, которое он ненавидел в себе.
— Спасибо, — тихо сказал Коэн. Голос его был ровным, почти лишённым интонации. — За то, что помог ей.
Габриэль скривил губы в болезненной усмешке.
— Всегда рад прислужить. Вечность длинная штука. Нужно чем-то себя занимать.
Он сглотнул злость, проглатывая её вместе с гордостью. Коэн равнодушно кивнул, окинул взглядом склеп, скользнул по связанному телу Джулии, без тени эмоции, и больше не задержался на Габриэле. Тот снова стал несущественным.
Его внимание вернулось к Каталине.
Она стояла неподвижно, но пальцы её едва заметно дрожали, тело всё ещё помнило напряжение последних минут. Кровь горячими толчками билась в висках, и в этой тишине каждый удар казался слишком громким.
— Я пытался исправить всё, что допустил, — произнёс он тише. — Всё, что связано со мной… с тобой… с твоей семьёй. Это уходит глубже, чем ты можешь представить. Намного глубже.
Он замолчал, подбирая слова, непривычно для себя, впервые опасаясь, что истина способна разрушить то, что только что удалось вернуть.
— Но теперь… — продолжил он, — пришло время рассказать тебе правду. Всю. Даже если после этого ты проклянешь меня. Даже если не захочешь больше видеть. Я приму это.
Каталина смотрела на него, и в её взгляде была решимость узнать все.
— Говори, — тихо произнесла она.
В голосе Коэна появилась тяжесть, от которой воздух в склепе стал холоднее. Он бросил короткий взгляд на Джулию, та уже приходила в себя, медленно моргая, и в её глазах проступала сдержанная ярость.
— Твоя мать… — начал он медленно, — не умрёт так просто. Потому что она давно перестала быть человеком.
Каталина невольно шагнула назад. Она смотрела на связанную, растрёпанную женщину у каменной стены и пыталась совместить увиденное с услышанным. Габриэль стоял в стороне, но внимал каждому слову.
— Всё началось задолго до твоего рождения, — продолжил Коэн. — Около пятисот лет назад культ возглавлял Барнаби Миллер. Он исполнял мои приказы без колебаний, а я не переходил границ. Это было соглашение — хрупкое, но выгодное для всех.
Он сделал паузу, возвращаясь мыслями в то время.
— Потом в город приехала молодая женщина, Джулия. Она вошла в культ из расчёта, а не из страха как все остальные. Подчинение было для неё временной мерой. Амбициозная, гордая. Она жаждала власти, которую не нужно делить, и жизни, которая не закончится.
Его взгляд скользнул по лицу Джулии, сидящей неподвижно, словно высеченной из тени.
— И, разумеется… — добавил он тише, — вечной молодости.
В уголках её губ дрогнула едва заметная улыбка, будто это воспоминание по-прежнему казалось ей триумфом.
— Однажды ночью она пробралась в дом Миллеров и попыталась убить Барнаби. Она уже перетянула на свою сторону часть культа и решила, что пришло время убрать того, кто мешал ей подняться выше. Но Барнаби оказался проворнее. Его власть всё ещё перевешивала её амбиции.