Он на мгновение замолчал.
— Её связали и повели на помост. Для неё уже все было кончено.
Тишина в склепе стала глухой.
— Огонь подбирался к её ногам, пламя отражалось в её глазах, но страха в них было меньше, чем ярости. И тогда она призвала меня. Она была готова отдать всё, лишь бы не исчезнуть. Всё, без остатка.
Его голос стал тихим, почти задумчивым:
— Я заглянул в её душу. Она не была сломанной или растерянной, как у человека перед гибелью. Она оказалась крошечной — сжатой, тёмной, почти незаметной. Свет в ней не просто отсутствовал, его никогда не было. Такая душа — недостаточная плата. Тогда я решил забрать у неё возможность давать жизнь. Не потому, что мне стало жаль мир, а потому что зло которое таилось в ее сердце, должно быть одиноким.
Он не отвёл взгляда от Джулии.
— Я мог дать ей жизнь, которая не кончается. Власть, перед которой склоняются. Молодость, которую не трогает время. И я дал. Но взамен забрал её будущее — возможность иметь ребенка. Способность продолжиться в ком-то, кроме самой себя.
Он едва заметно усмехнулся.
— Она согласилась мгновенно. Даже не спросила, что именно теряет. В тот момент я понял: она никогда не собиралась быть матерью. Ей нужно было только выжить.
В его голосе прозвучала тень признания.
— И, если быть честным, мне было любопытно. Я хотел увидеть, что произойдёт, если дать чудовищу бессмертие и оставить его наедине с собственной пустотой.
Он поднял глаза на Каталину, полные странного сожаления.
— Огонь погас, — сказал он тихо. — Я позволил небу разверзнуться. Гроза обрушилась на площадь, дождь бил так, что люди не видели собственных рук. Верёвки на её запястьях лопнули, и она упала на камни, вновь возвращенная к жизни. Она поднялась и убила Барнаби голыми руками. А потом дала клятву — свести с ума его потомков, чтобы они сами молили о смерти. И я знал, что она её сдержит. Тогда город поверил, что она — моя посланница, тьма на земле, которой они поклоняются. Её влияние разрасталось. Город начал гнить. Дома ветшали, семьи распадались, дети исчезали. Земля будто отвернулась от тех, кто жил на ней.
Он замолчал на мгновение. Голос стал холодным, но звучал с неизбежной тяжестью:
— Династии сменяли друг друга. А она оставалась. Неизменная, неприкосновенная. С жаждой власти, которая не знала насыщения. Мне наскучил культ и я отвернулся от всех. Перестал следить, куда он идёт и чем станет через сотни лет. Оставил его на собственный ход, решив, что дальнейшее уже не имеет значения. Я разочаровался. В людях, которые поклонялись, и в самой идее власти, которая пожирает тех, кто к ней стремится.
Каталина смотрела на Джулию. Перед ней сидела не просто убийца. Перед ней было чудовище, жившее столетиями. Оно дышало временем и обжигало взглядом.
В глазах Каталины не осталось иллюзий. Здесь не было матери. Здесь была тьма, принявшая человеческий облик. Рассудок и сердце Джулии оказались закованы веками, её гнев и власть стали острее любого клинка, а след, который она оставила в мире, ранил поколения.
Коэн продолжил:
— Но позже, в Гриндлтоне появился молодой священник по имени Уильям.
Габриэль бросил быстрый взгляд на Джулию. Она тоже слушала, сжатая в напряжении, глядя на демона исподлобья, в глазах которой ещё теплилось воспоминание — тень того, кем она когда-то была.
— Уильям был чист. Живой свет. Не тронутый гнилью веков. Для неё это стало искушением. Она влюбилась как существо, забывшее, что такое настоящие чувства. Сердце, если это слово ещё уместно, откликнулось на его свет. Она захотела его. Его близости. Хотела его любви. Хотела ребёнка от него. Продолжения, которое дало бы ей иллюзию смысла, иллюзию, что она не одна в бесконечности.
Он сделал медленный шаг к саркофагу.
— Она призвала меня снова. Молила. Готова была вторично продать душу.
Слово «молила» повисло в воздухе, обнажая отчаяние, которое плохо сочеталось с образом Джулии. Она часто задышала, с хрипом, в котором звучала ненависть к правде, которая звучала вслух.
— Но души у неё давно не осталось, — сказал Коэн. — Я лишь напомнил ей об этом.
Джулия стиснула зубы. В её взгляде горела ярость, смешанная с чем-то иным, тем что она пыталась задавить.
— Тогда она предложила иное, — голос демона стал ниже. — То, чего не существовало. Душу ребёнка, который ещё не родился.
Каталина опустила взгляд. Пол перед глазами поплыл, а в груди поднялся холод осознания.
— Твоя мать отдала невинную душу, — произнёс Коэн. — Из-за прихоти. Из-за желания заполнить пустоту. Она заключила сделку, которая обернулась проклятием.