— Лучше?
Он кивает.
— Намного.
Берёт меня за плечо и ведёт в соседнюю комнату. В центре располагается металлический операционный стол, над которым нависает какой-то серый аппарат. У него длинная «рука», согнутая под углом девяносто градусов. Но не это вселяет страх в моё сердце, а игла длиной в восемь сантиметров, торчащая из этой «руки».
— Мы доказываем свою верность делу, нанося метку «Грани», — говорит Нэш. — Ты готова это сделать?
Я киваю, слишком напуганная, чтобы говорить.
— Ложись, — приказывает он.
Сердце грохочет в ушах, но я делаю так, как он просит, сначала положив на пол рюкзак. Стол подо мной холодный и жёсткий, металл холодит кожу сквозь тонкую хлопковую футболку.
Он машет Джефу и Трине.
— Подержите её.
Я распахиваю глаза, когда они хватают меня за руки и прижимают к столу. Краем глаза мне видно Нэша, и я смотрю, как он возится с большим аппаратом.
Мне хочется кричать, но я лежу так тихо, как только могу. Всё вокруг заваливается на бок.
Аппарат начинает жужжать, и Нэш подносит иглу к моему плечу.
— Может быть немного больно, — говорит он. Его взгляд перемещается на мою забинтованную руку. — Но, похоже, ты привычна к боли.
Горло сжимается. Куда я влезла?
Трина держит мою правую руку и ободряюще мне улыбается.
— Всё будет в порядке, — мягко говорит она.
Игла прокалывает кожу, и боль волной прокатывается по руке. Я кричу, и от этого крышесносного звука звенит в ушах. Жар проникает под кожу — обжигая, оплавляя и причиняя сильнейшую боль. Игла двигается быстро, подобно древней швейной машине, но глубоко впивается, проникая в мышцы, сухожилия и даже кости.
Живот скручивает, и я крепко зажмуриваюсь от жгучих слёз. Боль слишком сильна. Когда я думаю, что больше не выдержу ни минуты, то внезапно чувствую облегчение. Жар исчезает, а прохладный компресс успокаивает горящее место.
Я не открываю глаз, пока боль не превращается в тупую и ноющую.
Тина похлопывает меня по руке.
— Уже всё. Ты отлично справилась.
Она помогает мне сесть, и я бросаю взгляд на свою руку. Кожа ярко-красная, и крошечные капли крови просачиваются из игольных отверстий. Тошнота вновь подкатывает, и на этот раз я не могу удержаться. Я соскакиваю со стола, несмотря на пронзительную боль в руке, и бегу к ближайшей мусорной корзине. Кислота обжигает горло, и меня рвёт, пока в желудке ничего не остаётся. Я такая слабая. Уставшая. Униженная.
Командир стоит в дверях, ожидая, когда я успокоюсь. Его лицо не выражает ни эмоций, ни чувств. В его глазах нет ни отвращения, ни капли заботы.
Я вытираю рот тыльной стороной руки, и Трина подаёт мне стакан воды.
— Не переживай, — шепчет она, — такое случается и с лучшими из нас.
Нэш смотрит на нас, потом отрывисто командует:
— Трина, покажи Сиенне её комнату.
С этими словами он поворачивается и выходит за дверь.
Трина бросает на меня извиняющийся взгляд, когда Джефф тихо выскальзывает из комнаты.
— Что он сделал? — спрашиваю я, стирая капельки крови полотенцем, которое передала Трина.
— Теперь у тебя есть внутренняя татуировка, — отвечает она. — У всех нас есть похожая, вживлённая под кожу. Это знак «Грани».
— Что такое внутренняя татуировка?
— В отличие от татуировок на коже, эта проникает глубже, под кожу. Её можно увидеть только в ультрафиолетовом свете или в полной темноте, — Трина подходит к стене и щёлкает выключателем. Комната немедленно погружается в темноту, и тут я вижу оранжевые завитки, сияющие на её руке, словно побеги, ползущие от запястья и исчезающие за коротким рукавом футболки. Я бросаю взгляд на собственное плечо, где свет мерцает из-под кожи. Это геометрический узор, состоящий из перекрывающихся кругов, которые отдалённо напоминают цветок.
— Что это? — спрашиваю я.
— Это называется «Цветок жизни» и символизирует нашу связь с природой.
Тогда-то я и вспоминаю узловатое дерево, украшавшее руку Трея в ночь, когда он вытащил меня из правительственного здания.
— А что у тебя на руке? — спрашиваю я.
— Это моя видимая татуировка.
Она включает свет. Глазам требуется время, чтобы привыкнуть к яркости. Она подходит к металлическому столу.
— Обычно ребята выбирают что-нибудь природное, как протест всему противоестественному в нашем мире, — она вскидывает брови. — Хочешь такую?