– Какую информацию? – спросила Элена.
– Пока не ясно. Но если наши… отражения… – Аиша запнулась на этом слове. – Если они – результат той же модуляции, то Горизонт каким-то образом кодирует данные о будущем. О наших смертях.
– Как это возможно?
– Технически – никак. – Аиша покачала головой. – Это нарушает принцип причинности. Следствие не может предшествовать причине. Но… – Она посмотрела на экран, где всё ещё висели шесть изображений. – Но вот оно. Здесь. Реальное.
– Может, это обман, – предположил Маркус. – Манипуляция. Горизонт показывает нам то, что мы боимся увидеть. Играет на наших страхах.
– Возможно. – Аиша не стала спорить. – Но тогда откуда он знает наши страхи? И почему даты? Почему такие конкретные?
Маркус не ответил. Никто не ответил.
– Символ, – произнёс Юлиан. Все повернулись к нему. – Тот, что на каждом отражении. Что он означает?
– Неизвестно. – Аиша вывела символ на экран. – Ни одного совпадения с известными системами. Это либо что-то совершенно новое, либо… – Она помолчала. – Либо что-то настолько древнее, что мы о нём забыли.
– Или что-то нечеловеческое, – добавил Томас. Его голос был ровным, бесцветным. – Мы всё время думаем в человеческих категориях. Язык, символы, значения. Но что если это не для нас? Что если мы просто… побочный эффект? Шум на полях?
Молчание.
– Это возможно, – признала Аиша. – Мы не знаем, кто или что создало Горизонт. Не знаем, для чего он предназначен. Может быть, мы видим то, что не должны видеть. То, что не для наших глаз.
– Но мы видим, – сказала Элена. – И мы должны понять. – Она обвела взглядом экипаж. – Завтра – новые наблюдения. Новые анализы. Аиша, продолжай работать над теорией. Маркус – документируй. Юлиан – проверь все системы, убедись, что корабль в порядке. Томас – следи за орбитой. Лена – следи за экипажем.
– А вы, командир? – спросила Лена.
– Я буду думать. – Элена встала. – О том, что это значит. Для нас. Для миссии. Для человечества.
Она направилась к выходу. У двери остановилась.
– И ещё кое-что, – произнесла она, не оборачиваясь. – То, что мы видели сегодня… это остаётся между нами. Пока. Земля узнает, когда мы будем готовы рассказать. Не раньше.
Никто не возразил.
Юлиан не помнил, как добрался до каюты.
Ноги несли его сами – по коридорам, через люки, мимо мигающих индикаторов и тихо гудящих механизмов. Корабль был живым – пульс энергии в проводах, дыхание воздуха в вентиляции, биение сердца в реакторном отсеке. Он всегда чувствовал это. Всегда любил.
Но сейчас ему было всё равно.
Каюта встретила его темнотой. Он не стал включать свет – просто сел на койку, уставился в стену.
Экран перед ним показывал марсианские скалы. Красные, безжизненные. Дом.
Он не вернётся туда. Не увидит этих скал снова – не по-настоящему, не своими глазами, не стоя на поверхности, вдыхая пыльный воздух через фильтры маски.
Восемь месяцев.
Он попытался представить – как это будет? Удар по голове? Падение? Драка? Кто-то нападёт на него, или он сам во что-то вляпается?
Образы мелькали в голове – один страшнее другого. Он видел себя – лежащего на полу, с разбитым лицом, с пустыми глазами. Видел снова и снова, как зацикленную запись.
Кто его убьёт?
Кто-то из экипажа? Томас, который не спит по ночам и смотрит на Горизонт, как на врага? Аиша, поглощённая своими теориями до грани безумия? Маркус, прячущий страх за иронией? Лена, которая знает о своей смерти и, может быть, винит в этом других?
Или кто-то на Земле? Кто-то, кого он ещё не встретил?
Или – он сам?
Мысль была отвратительной. Но он не мог от неё избавиться. Что если он сам сделает это? Что если – через восемь месяцев, сломленный знанием, измученный ожиданием – он просто…
Нет.
Он тряхнул головой. Нет. Он не такой. Он выжил на Деймосе. Выжил, когда двое его коллег сгорели за заклинившим люком. Он не сдаётся.
Но Горизонт показал ему смерть. Его смерть. С датой.
Как бороться с этим? Как жить, зная, что осталось двести сорок три дня?
Он не знал.
Лёг на койку. Уставился в потолок. Темнота давила на веки, но сон не шёл.
Вместо этого – образы. Горизонт. Зеркальная поверхность. Шесть отражений. Его собственный труп.
И дата. Всегда – дата.
03.11.2142.
– Восемь месяцев, – прошептал он в темноту. – Восемь месяцев. Как?
Темнота не ответила.
Она никогда не отвечает.
Он не знал, сколько прошло времени. Может, час. Может, три. Корабельные часы показывали что-то, но он не смотрел на них.
В какой-то момент он понял, что плачет.
Не рыдает – просто слёзы текут по щекам, горячие, солёные, бесконтрольные. Он не плакал с тех пор, как ему было двенадцать. С тех пор, как умер отец – не от болезни, не от аварии, просто от марсианской усталости, от жизни на красной планете, которая высасывала из людей всё.