К рассвету третьего дня – условному рассвету, когда корабельные часы показали начало нового цикла – она была измотана до предела, но счастлива. Счастлива так, как не была уже много лет.
Горизонт работал. Отвечал. Можно было задавать вопросы.
Теперь нужно было понять, какие вопросы задавать.
Элена пришла в лабораторию на третий день.
Аиша не сразу заметила её – была слишком поглощена настройкой нового протокола, – но голос командира прорезал сосредоточенность.
– Ты не спала двое суток.
Аиша обернулась. Элена стояла в дверях – прямая спина, усталые глаза, та же маска контроля, которую она носила с момента, когда они увидели свои отражения.
– Я работала.
– Я вижу. – Элена вошла в лабораторию, оглядела оборудование, остановила взгляд на экране с последним ответом Горизонта. – Маркус прислал мне отчёт. Ты создала интерфейс.
– Да. – Аиша не смогла сдержать гордость в голосе. – Горизонт – голографическая поверхность. Информация закодирована в интерференционных паттернах. Модулированный лазерный сигнал создаёт резонанс с нужным паттерном, и ответ возвращается как модуляция отражённого света.
– Простыми словами?
– Мы можем задавать вопросы. И получать ответы.
Элена молчала. Её лицо оставалось неподвижным, но Аиша видела, как что-то промелькнуло в глазах – тень эмоции, быстро подавленной.
– Какие вопросы? – спросила она наконец.
– Пока – только тестовые. Проверка связи. Идентификация. Базовые параметры. – Аиша указала на экран. – Но теоретически… любые. Если Горизонт содержит информацию о прошлом, настоящем и будущем всей Солнечной системы, мы можем спросить… что угодно.
– Что угодно, – повторила Элена. Её голос был тихим, задумчивым. – Включая наши смерти?
– Включая наши смерти. Включая причины. Обстоятельства. Детали.
– Включая… как их изменить?
Аиша замерла. Она не думала об этом – была слишком поглощена механикой, теорией, радостью открытия. Но Элена – Элена думала на другом уровне.
– Я не знаю, – признала она. – Если будущее записано… если оно предопределено… то, возможно, изменить его нельзя. Но если запись – это только наиболее вероятный исход, или если акт наблюдения может на неё повлиять…
– Тогда, возможно, можно.
– Возможно.
Они стояли в тишине, глядя друг на друга. Две женщины – одна знающая, что проживёт ещё сорок семь лет, другая – что у неё осталось меньше двух.
– Девятнадцать месяцев, – произнесла Элена. – Это несправедливо.
– Справедливость – человеческое понятие. – Аиша пожала плечами. – Вселенная ничего нам не должна.
– И всё же.
– И всё же. – Аиша позволила себе слабую улыбку. – Но знаешь что? Я умру работая. У доски. С формулой в голове. Это… это не худший вариант. Это почти хороший.
Элена не ответила. Просто положила руку ей на плечо – коротко, мягко – и кивнула.
– Продолжай работать, – сказала она. – Но поспи хотя бы четыре часа. Это приказ.
– Есть, командир.
Элена развернулась и направилась к выходу. У двери остановилась.
– Аиша.
– Да?
– Когда будешь готова к полноценному тесту – позови меня. Я хочу видеть.
– Хорошо.
Командир вышла. Дверь закрылась за ней.
Аиша стояла посреди лаборатории, глядя на оборудование, на экраны, на бесконечные строки данных. Её тело кричало об усталости – каждая мышца, каждая кость, каждый нерв, – но разум был ясен.
Ясен и полон идей.
Четыре часа сна. Потом – полноценный тест. Потом – ответы.
Она улыбнулась и направилась к койке в углу лаборатории.
Сон был глубоким и безо всяких сновидений – или если сны и были, она их не запомнила. Проснулась ровно через четыре часа, как по будильнику, с ясной головой и странным чувством предвкушения.
Маркус уже был в лаборатории – видимо, тоже отдохнул – и готовил чай. Настоящий чай, из запасов, которые он привёз с Земли и хранил для особых случаев.
– Чай? – спросил он, протягивая ей чашку. – Я решил, что сегодня – особый случай.
Аиша приняла чашку. Горячий фарфор согрел пальцы, запах – земной, знакомый – на мгновение вернул её домой.
– Спасибо, – сказала она. – За всё. За помощь, за… за то, что ты здесь.
Маркус пожал плечами.
– Я историк. Моя работа – записывать важное. А это… – Он обвёл рукой лабораторию. – Это самое важное, что когда-либо происходило. Я не мог пропустить.
– Даже после того, что ты видел? Свою смерть?
– Особенно после. – Он криво усмехнулся. – Девяносто четыре года. У меня куча времени. Достаточно, чтобы написать об этом книгу. Или десять книг. – Его усмешка стала шире, но в глазах мелькнула тень. – Знать, что впереди так много времени, – это странно. Почти так же странно, как знать, что его мало.