Ближе к ночи Маркус вернулся в лабораторию.
Аиша всё ещё была там – осунувшаяся, с красными глазами, но с тем же огнём во взгляде. Юлиан ушёл час назад, оставив записи о технических параметрах системы.
– Ты должна отдохнуть, – сказал Маркус.
– Скоро. – Аиша не отрывала глаз от экрана. – Ещё один запрос.
– Какой?
Она помедлила. Потом повернулась к нему.
– Я хочу спросить о себе.
Маркус похолодел.
– Элена запретила личные запросы.
– Я знаю. Но… – Аиша закусила губу. – Я видела свою смерть. У доски. С формулой. – Она посмотрела на него. – Я хочу знать, какая формула. Над чем я работала. Что не успела закончить.
– Это личное.
– Это наука. – Её голос окреп. – Моя наука. Моя работа. Если я узнаю, что там… может, смогу закончить раньше. Может, смогу передать кому-то. Может… – Она осеклась.
Маркус понимал. Он понимал лучше, чем ему хотелось бы признавать.
Девятнадцать месяцев. Для учёного – это ничто. Миг. Начало проекта, который займёт годы. Аиша знала, что не закончит. Знала, что умрёт на полуслове.
И это разрывало её изнутри.
– Элена узнает, – сказал он.
– Может быть. Может – нет. – Аиша смотрела на него. – Ты расскажешь?
Маркус думал. О правилах, которые Элена установила. О причинах этих правил. О том, что может случиться, если их нарушить.
И о женщине перед ним – измученной, испуганной, отчаянно цепляющейся за смысл.
– Нет, – сказал он наконец. – Не расскажу.
Аиша кивнула. Повернулась к консоли.
Её пальцы коснулись клавиш – и замерли.
Секунда. Две. Пять.
Она убрала руки.
– Нет, – произнесла она тихо. – Не сегодня.
– Почему?
– Потому что… – Она вздохнула. – Потому что если я узнаю – это станет моей целью. Моей одержимостью. Я буду гнаться за этим, пока не сломаюсь. – Она посмотрела на него. – А я не хочу ломаться. Не так.
Маркус подошёл и положил руку ей на плечо.
– Это мудро.
– Это страшно. – Она криво усмехнулась. – Но, может, страх – это хорошо. Страх заставляет думать.
Они стояли в тишине, глядя на экран. На символ Горизонта. На счётчик.
2,847,290,891.
– Знаешь, – произнёс Маркус, – я всю жизнь изучал прошлое. Искал ответы в пыльных архивах. Пытался понять, как люди принимали решения, не зная будущего.
– И?
– И теперь я понимаю. – Он смотрел на сферу за окном – невидимую в темноте, но ощутимую. – Они не принимали решений, зная будущее. Они принимали решения, создавая его. Каждый выбор – шаг в неизвестность. Каждое действие – камень в стену.
– А мы?
– Мы… – Он помедлил. – Мы стоим перед стеной, которая уже построена. И пытаемся понять, можем ли мы её изменить.
– Можем?
Маркус не ответил. Он не знал.
Но он знал одно: ответ – если он существовал – не придёт от Горизонта. Не придёт извне.
Он придёт от них самих. От их выборов. От их действий.
От того, как они проживут время, которое им осталось.
Поздно ночью – когда Аиша наконец ушла спать, а лаборатория опустела – Маркус сидел один перед экраном.
Данные дня были перед ним: шестьдесят четыре запроса, шестьдесят четыре ответа. Имена лауреатов, даты открытий, судьбы миллионов людей – всё это уложилось в несколько страниц текста.
Будущее.
Он думал о том, что значило это слово раньше – и что оно значит теперь.
Раньше будущее было туманом. Неопределённостью. Пространством, которое ещё не существовало.
Теперь – оно было записью. Архивом. Каталогом событий, которые уже произошли – или произойдут – на поверхности невозможного зеркала.
Каталог.
Слово пришло само, и Маркус почувствовал, что оно – правильное.
Не зеркало. Не оракул. Не машина предсказаний.
Каталог.
Систематизированная запись всего, что было и будет. Полная история человечества – от первого огня до последнего вздоха. От рождения до смерти. От начала до конца.
Он встал, подошёл к окну-экрану. Горизонт был там – чёрная сфера на фоне звёзд, едва различимая в ночном режиме освещения.
– Это не просто архив, – произнёс он вслух. Его голос эхом отдался в пустой лаборатории. – Это вся история человечества. Прошлое, настоящее и будущее.
Горизонт не ответил. Он никогда не отвечал без запроса, без протокола, без правильных слов.
Но Маркусу показалось – только показалось, – что где-то в глубине зеркальной поверхности мелькнул отблеск.
Признание?
Или просто звёзды, отражённые не так, как должны?
Он не знал. И, может быть, никогда не узнает.