– Смещение в отражении, – пробормотала она. – Это не может быть дефектом поверхности, альбедо единица. Не может быть гравитационным линзированием, масса ноль. Тогда что?..
– Ты спрашиваешь меня?
– Я думаю вслух. – Аиша не обернулась. – Если отражение отличается от источника, значит, поверхность не просто отражает. Она… преобразует. Модулирует. Добавляет информацию.
– Или убирает.
– Или убирает. – Она помолчала. – Но зачем? Какой смысл в зеркале, которое врёт?
Юлиан не знал ответа. Он и не ожидал, что будет знать. За девять месяцев он научился жить с незнанием – с вопросами, на которые нет ответов, с загадками, которые не решаются привычными методами. Горизонт был величайшей из них.
– Я буду в жилом модуле, – сказал он. – Если что-то понадобится – вызови.
Аиша не ответила. Она уже погрузилась в данные, и весь остальной мир перестал для неё существовать.
Жилой модуль «Прометея» был попыткой инженеров создать иллюзию дома посреди космической пустоты. Каюты – шесть штук, по числу членов экипажа – располагались по периметру цилиндрического отсека, каждая с окном-экраном, на который можно было вывести любое изображение: земной лес, марсианские каньоны, океанские волны. Общий зал в центре – столы, кресла, мягкое освещение, имитирующее солнечный свет. Даже растения – несколько горшков с геномодифицированным плющом, который не требовал почти никакого ухода.
Юлиан нашёл Маркуса Чена в общем зале. Молодой историк сидел в кресле, уставившись в планшет, и его пальцы бегали по экрану, набирая текст с бешеной скоростью. Очки – анахронизм в век коррекции зрения – сползли на кончик носа, а волосы торчали в разные стороны, словно он только что проснулся.
– Документируешь? – спросил Юлиан, опускаясь в соседнее кресло.
Маркус вздрогнул и поднял голову. Его глаза – тёмные, азиатские – на мгновение расфокусировались, как будто он возвращался из какого-то другого места.
– А? Да. Исторический момент и всё такое. – Он криво усмехнулся. – Через сто лет какой-нибудь студент напишет диссертацию о первом контакте с Горизонтом, и ему понадобятся свидетельства очевидцев. Я собираюсь быть самым подробным очевидцем в истории.
– Думаешь, кому-то будет интересно читать, как я чинил манипулятор?
– Кому-то – нет. Историкам – да. – Маркус откинулся в кресле. – Ты знал, что экспедиция Скотта к Южному полюсу вела дневники до последнего дня? Они умирали от голода и холода, но продолжали записывать. И спустя сто лет мы знаем, о чём они думали, что чувствовали, как пахла их палатка. Это бесценно.
– Мы не умираем от голода.
– Пока нет. – Маркус улыбнулся шире – неуютно, с оттенком чего-то, что Юлиан не мог определить. – Но кто знает, что нас ждёт там? Объект, нарушающий законы физики. Зонд, который замолчал без причины. Может, через неделю мы все будем мёртвыми героями, и тогда мои записи…
– Маркус.
– Ладно, ладно. – Он поднял руки в примирительном жесте. – Я просто… готовлюсь ко всем вариантам. Профессиональная деформация историка: мы знаем, как часто экспедиции заканчиваются плохо.
Юлиан промолчал. Он думал о зонде – о маленьком автоматическом аппарате, который три года назад пересёк невидимую границу и перестал отвечать. Ни взрыва, ни аварии. Просто – тишина.
– Ты видел отражение? – спросил он. – Горизонт на экране?
– Видел. – Маркус кивнул. – Странная штука. Звёзды не на своих местах. Я, честно говоря, не понимаю, что это значит, но Аиша, кажется, вся в экстазе.
– Она всегда в экстазе, когда речь идёт о физике.
– Это да. – Маркус отложил планшет и посмотрел на Юлиана. – А ты? Что чувствуешь?
Вопрос застал врасплох. Что он чувствовал? Юлиан попытался сформулировать – и не смог. Страх? Возбуждение? Любопытство? Всё это было, но как-то… приглушённо. Как будто настоящие эмоции прятались за толстым стеклом, и он мог видеть их, но не ощущать.
– Не знаю, – признался он. – Пока – не знаю.
Маркус кивнул, словно этот ответ его устраивал.
– Честно. Мне нравится. – Он снова взялся за планшет. – Большинство людей на твоём месте врали бы что-нибудь героическое. «Я чувствую ответственность перед человечеством». «Я готов встретить неизвестность». Всякая такая чушь.
– А ты?
– А я чувствую, что хочу в туалет, но боюсь пропустить что-нибудь важное. – Маркус рассмеялся – нервно, коротко. – Профессиональная деформация. Я же говорил.
Юлиан невольно улыбнулся. Маркус был странным – слишком молодым для этой миссии, слишком ироничным для серьёзных разговоров, слишком… легкомысленным, на первый взгляд. Но за девять месяцев Юлиан научился видеть, что скрывается за этой лёгкостью. Острый ум. Способность замечать детали, которые другие пропускали. И страх – глубокий, настоящий страх, который Маркус прятал за шутками.