Александр Ольшанский
Катамаран
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ГЛАВА 1. УТРО ПОСЛЕ БЕЗУМИЯ
Солнце, раскаленное и налитое летним зноем, медленно выплывало из-за покатых крыш портовых складов, разливая по небу палитру нежных красок – от ускользающей лавандовой прохлады ночи до ослепительного золота нового дня. Воздух над Ибицой был густым, как сироп, и пах смолистым ароматом сосен, смешанным с соленым дыханием моря, сладковатой пылью цветущих гераней и едва уловимым, но стойким запахом вчерашнего веселья – подгоревшего масла, жареных орехов и взрывавшихся в небе фейерверков. Бухта, еще час назад погруженная в бархатный мрак, теперь лениво потягивалась, отражая в своей неподвижной, словно отполированной сапфировой глади белоснежные бока яхт, рыбацких баркасов и внушительные очертания парома. Вода у самого берега была до того прозрачна, что сквозь неё, будто сквозь волшебное стекло, виднелось каждое движение подводных обитателей: стайки юрких сардин, вспыхивавших серебряными блестками, важный краб, пятясь, ретировался под камень, и даже медуза-корнерот, похожая на сиреневый парашют с кружевными оборками, безмятежно парила в своей студенистой неге.
К этому утреннему великолепию, переступая через разбросанные серпантины и пустые бумажные стаканчики – немых свидетелей ночного безумия, – по гранитным плитам причала брели трое. Они шли, пошатываясь от усталости, но с блаженными улыбками на запыленных лицах. Впереди, широко расставив ноги, будто все еще чувствуя под собой зыбкую палубу, шел итальянец Паоло. Его курчавые волосы были растрепаны, на плече болтался недопитый бурдюк с вином, а сам он напевал под нос какую-то залихватскую неаполитанскую песенку, время от времени оборачиваясь к спутницам.
– Ну что, Капитан Очевидность, наверное, уже составил подробные записи о наших вчерашних нарушениях морского устава? И уже дрыхнет на пару с Бьорном, довольный своим отчётом! – Весело подмигнул он. – Пункт первый: чрезмерное веселье. Пункт второй: несанкционированное использование голосовых связок для воспроизведения песен. Пункт третий…
– Оставь Сашуру в покое, – лениво и доброжелательно ответила ему Таня, поправляя венок из увядших полевых цветов, съехавший на затылок. – Он, скорее всего, до сих пор возится со своими датчиками, пытаясь измерить амплитуду твоего храпа. Уверена, он классифицировал его как аномалию, достойную отдельного исследования.
Таня, высокая, светловолосая девушка с лицом, которое солнце и ветер покрыли легким загаром и россыпью веснушек, казалась самой собранной из всей троицы. В её серых, чуть раскосых глазах, доставшихся ей от поморских предков, светилась усталая нежность. Она с наслаждением вдыхала свежий утренний воздух, радуясь, что запах моря перебивает въедливый аромат дешевого парфюма и пота, приставший к одежде после ночи в толпе.
Замыкала шествие Самира. Она, словно великая дочь Египта, привыкшая к иному, более сухому зною, шла медленно и томно, будто неся на своих плечах невидимую ношу восточной неги. Дорогое платье из шелкового шифона помялось, длинные черные волны волос были сбиты в хаотичную, но оттого не менее эффектную прическу. Она то и дело останавливалась, чтобы поправить макияж, используя в качестве зеркала бликующий борт очередной пришвартованной яхты.
– О, боги, я, кажется, никогда не отмоюсь от этой липкой сладости, – вздохнула она, с отвращением разглядывая засохшее розовое пятно на рукаве. – Кажется, на меня пролили целое ведро коктейля. Паоло, это ведь был ты?
– Вини во всем свою неотразимость, о дитя Нила, – парировал итальянец, с комичным пафосом прижимая руку к сердцу. – Ты сияла так ярко, что все окружающие слепли и теряли координацию. Это естественный физический закон.
– Еще один закон, который ты только что выдумал? – весело предположила Татьяна.
– Я открываю их каждый день, как Колумб открывал новые острова! – без тени смущения объявил Паоло.
Их диковинное судно, к которому они, наконец, подошли, стояло чуть в стороне от роскошных яхт, выделяясь на их фоне эксцентричной, почти инопланетной внешностью. Это был большой белый катамаран, «Кон-Тики Второй», как они его не без гордости назвали. Два узких, обтекаемых корпуса соединяла прочная рама, а в центре, будто гигантская серебристая икра, была закреплена сферическая кабина-батискаф, вызывавшая удивленные взгляды у всех обитателей порта. Между баллонами катамарана болталась растяжка с надписью «Охотники за волнами», оставшаяся с какой-то из прошлых вечеринок. Судно мирно почивало, покачиваясь на едва заметной зыби, и казалось воплощением безмятежности.