Он поднялся и, не глядя ни на кого, направился к своему спальному мешку. Остальные постепенно разошлись, каждый погруженный в свои тревожные размышления. Патина подозрительности, покрывавшая их отношения, стала еще толще.
Иштван забрался в свой угол, отгороженный от общего пространства ящиком с запасными частями, и уставился в потолок. Шум моря, обычно убаюкивающий, сегодня раздражал. Ему снова позвонила Бригитта, но он сбросил вызов. Он не мог снова слышать её упреки. Вместо этого он позволил памяти унести себя в другое время, в другое место, где не было ни трупов, ни подозрений, ни чувства вины.
***
Будапешт. Три года назад. Золотая осень. Воздух прозрачный и прохладный, пахнет жареными каштанами и речной водой. Дунай, серый и величавый, катит свои воды, разделяя два старинных города – Буду и Пешт. Иштван, тогда еще студент-кораблестроитель, стоит на палубе небольшого прогулочного кораблика и что-то увлеченно объясняет девушке с огненно-рыжими волосами и смеющимися глазами.
– Смотри, Бригитта, – говорит он, указывая на цепной мост Сеченьи, – эта конструкция… она ведь гениальна в своей простоте! И в то же время так элегантна!
– Ты всегда говоришь о мостах и лодках, – смеётся она, прижимаясь к нему от холодного ветерка. – Может, хоть раз скажешь что-нибудь романтическое? Про мои глаза, например?
– Твои глаза… – Иштван на секунду задумывается, глядя на неё. – Твои глаза похожи на волны Дуная в солнечный день. В них столько жизни и тепла…
– Вот видишь, можешь же, когда захочешь! – она довольная тычет его пальцем в бок. – А я думала, ты только о балках да о килях можешь говорить.
Они смеются. Он рассказывает ей о своих проектах, о мечте построить не просто лодку, а нечто особенное, что изменит представление людей о мореплавании. Она слушает, сверкнув глазами, и в её взгляде – не скука, а неподдельное восхищение.
– Ты будешь великим конструктором, я это знаю! – говорит она. – И я всегда буду рядом. Даже если твои лодки увезут тебя на край света.
Он верил ей. И она верила ему. Они были молоды, влюблены и полны надежд. Их будущее виделось им долгим и счастливым путешествием по спокойным водам жизни.
***
Воспоминание растаяло, как дымка над Дунаем. Иштван лежал, в ожидании вахты, в своем углу на катамаране и смотрел в темноту. Контраст между прошлым и настоящим был настолько разительным, что вызывал физическую боль. Тогда он был мечтателем, в которого верили. Теперь он был мужем, бросившим жену с ребенком, и подозреваемым в причастности к убийству. Его лодка, его гордость, оказалась проклятием.
Он думал о словах отца, известного судостроителя, который всегда говорил: «Любая конструкция ломается в самом слабом месте». Раньше Иштван думал, что речь идет о металле, о сварных швах, о расчетах. Теперь он понимал, что самое слабое место любой конструкции – это люди. Их страхи, их тайны, их несовершенство.
Разрыв между Будой и Пештом, между его прошлой и настоящей жизнью, казался ему теперь не такой уж непреодолимой пропастью, как разрыв в его собственной душе. В конце концов, Будапешт давно – единый город, его деление осталось только в истории полуторасотлетней давности. А вот Иштван был разорван надвое сейчас. Одна его часть отчаянно хотела домой, к сыну, к жене, к привычной, надежной жизни на суше. Другая – не могла бросить друзей, не могла отказаться от мечты, не могла допустить, что его творение стало орудием зла.
Он закрыл глаза, но сон не шел. Перед ним стояли лица – уставшее и озлобленное лицо Бригитты, испуганные лица друзей, бледное лицо мертвеца в морге Ибицы при опознании. И где-то в глубине души шевелился маленький, но настойчивый червячок сомнения: а что, если Бригитта права? Что если его место действительно дома, а все это путешествие – всего лишь побег семейного человека от ответственности, прикрытый красивыми словами о науке и мечте?
Он не знал ответа. И от этого осознания собственной растерянности ему стало еще горше. Катамаран мягко покачивался на волнах, убаюкивая всех, кроме него. Иштван лежал без сна и слушал, как за тонкой переборкой посапывал Паоло, а вдали шумел океан – бескрайний, равнодушный и полный тайн, которые, быть может, лучше бы никогда не были разгаданы.