– Хорошо, – сказал следователь, убирая блокнот. – Прошу всех вас проследовать с нами в участок для дачи показаний. Не волнуйтесь, это стандартная процедура.
Их повели по тому же самому причалу, по которому трое из них совсем недавно шли, смеясь и болтая. Теперь яркое утреннее солнце казалось им ослепляющим и враждебным, а крики чаек – пронзительными и тревожными. Они шли, чувствуя на себе тяжелые взгляды полицейских и любопытные, а иногда и испуганные взоры редких прохожих.
ГЛАВА 2. ДОПРОС
Участок портовой полиции Ибицы оказался небольшим, но насквозь пропитанным специфической аурой государственной машины. Здесь пахло старой пылью, остывшим кофе, дешёвым дезодорантом и чем-то ещё неуловимо казённым – смесью пота, бумаги и безразличия. Их, пятерых – Александра, Таню, Самиру, Бьорна и Паоло, – рассадили по разным кабинетам вдоль серого, освещённого тусклыми люминесцентными лампами коридора. Словно их команда – разобранный на части механизм, каждая деталь которого теперь должна доказать, что она невинна.
Таня попала в комнату с единственным окном, забранным решёткой. Через него был виден узкий, пыльный проход между зданиями и кусочек синего неба, к которому тянулась знакомая верхушка мачты их катамарана. Она смотрела на это очертание, и оно казалось ей невероятно далёким и чужим, как корабль из сна, уплывающий навсегда. На столе перед ней лежала потёртая папка, старый компьютер гудел, как усталый шмель, а на потолке расползалось жёлтое пятно от недавней протечки. Девушка сидела, стараясь дышать ровно, как учили на парах по экстремальной медицине, но сердце колотилось где-то в горле.
Дверь открылась, и вошёл тот усталый следователь, что руководил осмотром на причале. Он представился лейтенантом Рибасом. Лицо его было непроницаемым, а движения – медленными и экономными.
– Расскажите, как вы обнаружили тело? – начал он без предисловий, усаживаясь и включая диктофон. Его голос был спокойным, вежливым, но в нём сквозила профессиональная отстранённость, граничащая со скепсисом.
– Утром мы вернулись с фестиваля, подошли к катамарану и увидели его в воде между корпусами, – ответила Таня, стараясь говорить чётко.
– Все были вместе?
Она на мгновение заколебалась. Нет, не все. В памяти всплыла вечерняя разбивка: Бьорн и Александр ушли раньше, Анна Мари и Иштван тоже исчезли под утро… Но стоит ли сейчас углубляться в эти детали? Не создаст ли это лишних сложностей, не бросит ли тень подозрения на отсутствующих? Инстинкт самосохранения взял верх.
– В основном, да, – выдохнула она. – Мы втроём – я, Самира и Паоло – подошли к судну вместе.
– Замечали вы вчера вечером или сегодня утром возле вашего судна подозрительных лиц? Может, кто-то пытался проникнуть на борт?
– Нет, ничего такого. Когда мы уходили прошлым вечером, всё было спокойно.
Лейтенант что-то записал в свой блокнот корявым, быстрым почерком. Потом поднял на неё взгляд, и Таня почувствовала, как под этим взглядом кожа на спине холодеет.
– Не было ли у вас или у ваших друзей конфликтов с кем-либо на фестивале?
В памяти чётко всплыла сцена: Бьорн, красный от возмущения, что-то горячо доказывал какому-то невысокому, щуплому мужчине у стойки бара. Тот молча слушал, потом пожал плечами и отвернулся. Перепалка? Да. Конфликт? Вряд ли. Но эта деталь теперь казалась опасной иголкой в стоге сена её памяти. Говорить? Молчать? Мысль о том, что Бьорн может сам рассказать об этом и её молчание будет выглядеть как сокрытие, заставила её сделать выбор.
– Нет, – сказала она чуть быстрее, чем следовало. – Конфликтов не припомню. Просто много суеты, обычная молодежная тусовка.
Рибас кивнул, не выражая ни удовлетворения, ни разочарования. Потом посмотрел на неё прямо, упёршись подбородком в сложенные руки.
– Вы, как будущий врач, – он ещё бросил взгляд на её анкету, где было указано место учёбы, – должны были понять, что человек в беде. Почему вы не попытались оказать ему помощь? Не провели хотя бы первичный осмотр?
Вопрос прозвучал как удар ниже пояса. Таня почувствовала, как кровь отливает от лица, а ладони становятся ледяными. Её профессиональная уверенность, на которую она опиралась в шоковые первые минуты, вдруг обернулась против неё, превратившись в равнодушие или, что хуже, в неоказание медицинской помощи.