«Так, все это оказалось ловко продуманными действиями, а не сиюминутной слабостью. Да, как ты…?!»
Дальше я ничего не соображала, интуитивно направляя на Вара руки, из которых полился огонь, целые потоки огня, врезающегося в землю, потому что ворон скакал, как сайгак, ловко уворачиваясь от моих неумелых атак.
-Убью! - кровожадно выкрикнула я в мрачное пространство, окутанное плотным туманом, превращаясь из привычной мне Катарины в какого-то монстра, чьи мысли затянула багряная пелена. Она застилала мой взгляд, руководила моими действиями и направляла руки, из которых неведомым образом лилось пламя, поджигающее траву и оставляя проплешины среди густых зарослей. По щекам текли непрошеные слезы, которые смазали очертание действительности, и от жуткого жара я ничего не соображала.
«Не прощу!» - как заезженная пластинка вертелась в голове одна и та же мысль, но ворон и не собирался просить у меня прощения. Он хохотал, как безумный, пытаясь увернуться от лавины, извергающейся, казалось, из самой меня.
Наконец, слезы иссякли, воздух закончился, я устала гоняться за Варом, который не желал гореть и сдаваться. Ужом он крутился на месте, прятался за стенами кареты, за толстыми стволами кряжистых деревьев, умудряясь при этом прыгать и приседать. В общем, со стороны, мы выглядели презабавно, напоминая двух неразумных созданий в угаре брачного танца, но на самом деле я шаталась и еле держалась на ногах, а перед глазами мелькали черные мушки. Веселья я точно не испытывала.
-Успокоилась? – с опаской выглянул из кареты ворон, пытаясь отлепить от тела ткань рубашки, которая пропиталась потом так, словно Вар только что нырнул в одежде в реку. – Ну, и гонки ты мне устроила, Катарина! – его черные глаза горели восхищением и неверием. – Сколько же в тебе мощи, раз до сих пор не упала замертво?!
-Только это тебя волнует? – каждое слово я выговаривала четко и с длительными паузами, и тут ворон опомнился, виновато покосившись на мое платье, которое кое-как прикрывало грудь, на заплаканное лицо и опухшие глаза, на надломленные брови и дрожащие губы, которые никак не желали складываться в упрямую линию.
Выглядела я, наверное, ужасно, потому что волосы растрепались и выбились из косы, спадая по плечам до талии растрепанными лохмами, плащ остался валяться в грязи, шнуровка платья держалась на одной петельке, а ботинки с подсохшей коркой глины напоминали обувь лесного великана.
-Прости, Катарина, - виноватым ворон не выглядел, но прилагал все усилия, чтобы чувствовать себя таковым. Даже жалостливое выражение лица состроил. – Мы сейчас все исправим!
-Я сама справлюсь! – заверила я ворона грозным голосом с рычащими нотками, отталкивая того от кареты и протискиваясь внутрь. Пространство четырехместного транспортного средства позволяло мне вольготно расположиться на подушках, снимая испорченный наряд и со злостью зашвыривая его в угол. Я топтала ногами шелковистую ткань, зубами сжимая кулак и сдерживая рыдания.
«Этот бесчувственный чурбан всего лишь пытался пробудить мою магию, когда я успела записать себя в шлюхи! Когда почти смирилась с тем, что сущность Катарины Варк сильнее, чем мое истинное «я». Да, как он мог, черт возьми?!»
-Катарина, мы бы застряли здесь надолго, - пытался прорваться голос ворона сквозь вату в ушах, которая отгородила меня от действительности. Кажется, его голос стал ближе, взволнованнее. Он укрывал меня чем-то, баюкал, как малое дитя, укладывал на мягкую скамью, но я упорно вставала и стискивала с себя жаркую ткань, пытаясь остудить тело.
-Ты вся горишь, - руки Вара касались моего лба и приятно холодили кожу, но я уже плохо соображала, что происходит и кто рядом со мной. Огонь пожирал меня изнутри, разрастаясь в огромную непреодолимую силу. Лава всколыхнулась, подняла на гребень огненной волны и понесла куда-то.
В голове мелькали картинки прошлого: мама пришла со смены с букетом цветов и нежной улыбкой. Я спрашиваю, от кого цветы, а она смущенно краснеет, как девочка и мнет в руках упаковку, пряча улыбку. Бабушка, которая складывает стопкой чистое отглаженное белье и провожает меня влажными глазами, а я не понимаю ее волнения и злюсь. Это же мой первый день в университете, она радоваться должна, а не плакать! И вот они обе на вокзале, в день моего позорного бегства из родного города: осунувшиеся, бледные, со скорбными лицами и страхом, затаившимся в глазах. Мама храбрится, а бабушка не скрывает паники и все повторяет, что у нее плохое предчувствие.