— А знаешь, понедельник и пятница имеют запахи пирожков с корицей, цифра три всегда желтого цвета, а цифра восемь коричневого, я его не люблю, — мальчик слегка отстранился от меня, на мгновение сомкнув губы. — А еще я люблю, когда маменька играет Моцарта на фортепиано. Почему-то его музыка всегда представлялась мне черным кругом, а романы Артура Дойля всегда были зеленым квадратом.
— Я тоже представляю вторник и четверг как синий, — я пыталась правдоподобно подыграть. — Лето зеленого цвета, как и апрель, а январь синего.
— Я так рад, что мы с тобой одинаковые! — Артур еще крепче обнял меня, словно боясь потерять. Боясь потерять во второй раз. — Родители, Амалия и Альберт никогда не понимали меня.
По дороге домой я не обращала внимания на странности мальчика, хотя они уже начинали откровенно раздражать. Я нянчилась с десятками детей разных возрастов, была невольным свидетелем взросления соседский ребятишек, но ни один из них не был похож на Áртура Шульца. Внешне он был весьма посредственным мальчиком с миловидной наружностью, который порою капризничал перед матерью и учителем. Но те ритуалы, которые он совершал ежедневно, сводили меня с ума. И не дай бог, если один из них не будет выполнен, то день не начнется, и мальчик будет срываться на всех членов семьи.
Первые недели Артур был особо не разговорчив. Вероятно, в силу того, что молчал больше трех лет и попросту разучился вести непринужденные беседы с родными. Но постепенно он начал привыкать к моему обществу. Тем более, если верить фрау Шульц, малыш был просто в восторге от моего появления.
Но я знать не знала, что у детей может быть подобное поведение…
Впервые я столкнулась с его необычными ритуалами в первый же день. Едва встав с кровати, он был обязан целых три раза пересчитать всех железных солдатиков, всех до одного, а было их ровно пятьдесят штук. Пересчитывая третий раз, он расставлял их в порядке возрастания, долго и скрупулезно выставляя в шеренгу словно по линеечке. И если вдруг он не досчитался одного миниатюрного солдатика в немецкой форме, мы переворачивали весь дом, пока он не окажется в руках кого-то из нас. Я засыпала уже на второй пересчет этих чертовых металлических солдат, но была вынуждена делать вид, что мне это было важно также, как и ему. А потом снова и снова я играла с ним в солдатики, и всегда на стороне русских, которые постоянно проигрывали в его импровизированной немецко-русской войне.
Следующий раз я подметила, как он уделял огромное внимание числу три или числам, кратным трем. Мальчик три раза мыл руки, ополаскивал рот, кивал, повторял понравившееся слово, три раза звал меня, даже если отзывалась я с первого, ел только три кусочка хлеба, а не два, и ровно три яблока срывал с яблони в саду. Каждый раз проходя мимо, он три раза щелкал настенные выключатели, из-за чего свет периодически горел днем в коридоре, гостиной, столовой и в его спальне.
Но на этом его странности не заканчивались.
Ложась спать, он был обязан пожелать спокойной ночи всем членам семьи вслух, глядя в потолок в кромешной тьме. Никто из родственников его естественно не слышал. Спускаясь по лестнице, он всегда и при любых обстоятельствах намеренно пропускал последнюю ступеньку, зачем-то перешагивая через нее. Книги на книжных полках у него всегда были расставлены строго по определенному порядку: нижний ряд был расставлен по алфавиту, средний по толщине и размеру, а верхний по цветовой гамме. Но цветовая гамма у него была шибко особенная, не как у обычного человека. Книги желтого и зеленого цветов могли стоять у него на одном ряду, а красный он и вовсе предпочитал игнорировать, называя его то желтым, то зеленым. Первое время мне казалось, что он все придумывает и живет в каком-то выдуманном мире, или он до сих пор был не в состоянии выучить названия цветов. Но фрау объяснила, что зрение у мальчика немного отличалось от нашего восприятием цветов. Тогда я впервые поняла, что она имела в виду, когда говорила, что он «особенный мальчик».
Следующий раз я удивилась на очередной прогулке в октябре. Когда термометр показывал около двенадцати градусов по Цельсию, у Артура вдруг пошли слезы. Нет, он не плакал и не ревел навзрыд. Он продолжал улыбаться и с интересом рассматривать узкие городские улочки Эрдинга, а слезы продолжали бесконтрольно бежать по щекам. Я запаниковала тогда, пытаясь успокоить мальчика и выяснить причину, чем же он был так расстроен. Но Артур спокойно сообщил мне, что у него с самого детства аллергия на холод. Я недоуменно покосилась на него, но значения не придала. Тогда на протяжении всей дороги он периодически вытирал надоедливые слезы, когда они уже окончательно перекрывали взор прозрачной пеленой.