Пить под таким взглядом было неловко, но после пережитого волнения сладкий чай был необходим — хотя бы для того, чтобы успокоить дрожь в пальцах и вернуть телу утраченное равновесие. И потому, сделав глубокий вдох, она поднесла чашку к губам, позволяя теплу разливаться внутри, смывая напряжение.
— Вы уже третий раз кладете сахар в чашку, Нина, — Юрий скрестил руки на груди, — Я не жадничаю, но мне кажется, что вам уже хватит.
Нина остановилась, когда потянулась за четвертым кусочком, но быстро опомнилась.
— Простите, — на щеках Нины выступила краска, — может вам тоже выпить со мной?
Юрий тихо вздохнул, прикрыв глаза. На часах уже было полвосьмого.
— Пейте чай, Нина.
Нина не стала предлагать ничего дважды, с наслаждением погружаясь в спасительную тишину — хотя бы на эти пять коротких минут. Пока длилось их милое чаепитие, она точно не произнесет ни одного лишнего слова, боясь разрушить эту хрупкую идиллию. Где ещё она могла бы почувствовать такое же умиротворение? Здесь, за этим столом, ей не нужно думать о проблемах, о семье, о друзьях… Только тёплый чай, лёгкий звон ложечек и безмятежность, которой так не хватало в её жизни.
Здесь только она и психиатр.
В этот момент зазвонил её телефон, высветив контакт "Алсу".
[2010-03-08 19:34] Алсу: прости. что так поздно. есть дело. завтра в 21:00 на кладбище. буду ждать.
4 глава
Нина замерла перед зеркалом, вцепившись пальцами в край раковины. Холодная вода стекала по её лицу, оставляя за собой мокрые дорожки на мертвенно-бледной коже. Зеркало отражало не её — а какую-то жуткую пародию. Глубокие синяки под глазами, будто следы чьих-то пальцев, впившихся в плоть. Зеленые глаза, когда-то яркие, теперь мутные, как тина в заболоченной воде. Её рука скользнула по щеке с тонкой, почти прозрачной кожей, под которой виднелись синие жилки. Она таяла на глазах — с каждым днём всё явственнее.
Память ускользала, как песок сквозь пальцы. Вот только что телефон был у неё в руке — и вдруг пустота. Она лихорадочно шарила по столу, по карманам, но осознание приходило поздно: он лежал там, где она его оставила минуту назад. Но она не помнила.
Работа. Сегодня смена. Или вчера была? Или завтра? Коллеги смотрят странно. Кто-то говорит её имя, но звук будто пробивается сквозь вату.
А потом был кот.
Чёрно-белый комок шерсти, свернувшийся на диване. Она смотрела на него, и в голове зияла дыра. Откуда он взялся? Она знала, что он их, знала его имя, но на мгновение всё стерлось. Пустота. Ужас.
Она забывала.
И самое страшное — она не знала, что забудет в следующий раз.
Может, своё имя.
Может, лицо в зеркале.
А может, как дышать.
Чем глубже она погружалась в мысли о встречах с психиатром, тем сильнее сжималось что-то внутри, будто черви извивались в её животе, прогрызая путь наружу. Каждое слово, каждая фраза, которую нужно было подбирать, вырывало из неё куски плоти. А значит — приходилось вспоминать.
Прошлое.
Она годами заталкивала его вглубь, пряча свои страхи, грехи и ошибки в старый деревянный ящик, скреплённый ржавыми петлями. Он лежал где-то там, в самых тёмных глубинах её сознания, запертый на цепи, обвитую колючей проволокой, под тяжёлыми замками, которые скрипели от прикосновения. Нина так старалась защитить своё хрупкое настоящее от когтей прошлого, но теперь ей приходилось самой раскапывать этот гнилой сундук, перебирая его содержимое пальцами, липкими от чего-то тёплого и чёрного.
Но это было омерзительно. Снова переживать то, что случилось пятнадцать лет назад, но до сих пор жило внутри, как паразит. Пятнадцать лет. Пятнадцать лет это гнило в ней, разъедая изнутри. Все давно забыли. Все, кроме неё. И, возможно, её отца. Но он никогда не говорил об этом.
Нина впилась зубами в собственную щёку, пока не почувствовала во рту тёплый металлический привкус.
Мир вокруг погружался во тьму. Перед глазами всё плыло, искажалось, как в размазанной киноплёнке. Звуки глохли, словно её голову засунули под воду. Только капли.
Кап-кап-кап
Но это не был кран. Это было что-то другое.
Что-то, что ждало её в том ящике.
И оно стучалось в крышку.
Чёрная, вязкая жидкость падала с крана в раковину, и каждый удар отдавался в висках, как молоток по наковальне. Нина вжала ладони в уши, но звук не исчез — он просачивался сквозь кости, заполнял череп, пульсировал в такт её бешеному сердцу.