Почти закрыв дверь квартиры, девушка ещё раз услышала недовольное бурчание родителей и с облегчением порадовалась, что успела ускользнуть. Ей было не по себе от мысли, что снова стала причиной их разговоров и ссор. Катя, в основном, ругалась с отцом из-за его вечных задержек на работе, из-за того, что он совсем не занимался семьёй и воспитанием Павла. Нина прекрасно понимала, что в жизни мачехи она не играет никакой роли, поэтому терпеливо выслушивала бесконечные разговоры о том, как её брату нужна новая рубашка или как Павел готовится к отчётному концерту. Когда же дело касалось неё, то ни о каких достижениях не могло быть и речи:
«Андрей, поговори с дочерью, она чуть не спалила кухню»
«Андрей, Нина курила рядом с музыкальной школой Павла. Поговори с ней, пожалуйста!»
«Андрей, она же психически нездорова, ты понимаешь? Она больна! Разве ей место быть в обществе?»
Нина не могла вспомнить, когда в последний раз слышала от них хотя бы одно тёплое слово. Ни одобрения, ни поддержки — лишь холодное молчание или короткие, равнодушные фразы. Это ранило глубже, чем она хотела бы признать.
Она изо всех сил старалась стать лучше — в работе, в поведении, даже в мелочах. Каждый день девушка боролась с собой, доказывая, что заслуживает ещё одного шанса. Что её прошлые ошибки не определяют её навсегда. Что она не безнадёжна, каким бы безнадёжным ни казалось её положение сейчас.
Она готова была на всё, лишь бы однажды увидеть в их глазах не разочарование, а гордость. Лишь бы перестать чувствовать себя чужой в собственном доме.
Но пока что её старания оставались незамеченными. А сердце сжималось от обиды и тихого, почти привычного отчаяния.
***
Нина бродила по темному кладбищу, вглядываясь в густую пелену ночи.
Даже днём это место не внушало спокойствия: покосившиеся кресты, потрескавшиеся надгробия, ветер, шепчущий в кронах старых деревьев. Но сейчас, в кромешной тьме, каждый шорох заставлял её вздрагивать, а тени, казалось, двигались сами по себе. Утреннее видение, то самое, с искажённым, худым лицом, не отпускало её. Оно маячило на краю сознания, и Нина то и дело оборачивалась, боясь увидеть его снова.
Воздух был густым и тяжёлым, пропитанным запахом сырой земли, мокрого снега и чего-то ещё — сладковато-гнилостного, как будто сама смерть затаилась среди могил. Временами слышались шаги: может, ночная охрана, а может, что-то другое. Она пока не придумала, что скажет, если её поймают. «Просто гуляю»? Звучало глупо.
Луна, прятавшаяся за рваными облаками, на мгновение выскользнула наружу, и металлические кресты вспыхнули тусклым серебряным светом. Если приглядеться, можно было разобрать выгравированные имена, даты. Но Нина не останавливалась: чем дольше она была здесь одна, тем сильнее сжимался холодный ком страха у неё в груди.
Алсу обожала это место. Особенно центр кладбища, где среди заросшей травы стояла статуя плачущего ангела —, его каменные крылья были полураскрыты, а лицо, застывшее в скорби, казалось, следило за каждым, кто осмеливался приблизиться.
Нина шла довольно долго, прежде чем вдали заметила фигуру, которая дружелюбно махала ей рукой.
— Memento mori.
— Чего? – Нина впала в ступор, широко раскрыв глаза.
— Типа «привет» на языке готов, — Алсу улыбнулась, и вместе с ней и два прокола губы, — пофоткаешь меня?
Нина нахмуренно спросила:
— Ты ради этого меня позвала на кладбище? Ради какой-то фотоссесии?
Алсу погрозила ей пальцем, ехидно ухмыляясь.
— Не только, Нинок. Я вообще-то давно не постила ничего в Вконтакте! — Нина села рядом с Алсу, доставая фотоаппарат, — На странице Черного Лекаря должна быть новая фотка!
— Ладно-ладно, я сфотографирую тебя, — шуточно стукнула её по плечу, — ты поэтому так вырядилась?
Чёрное кружевное платье, словно ночная паутина, обвивало её стройный стан, а длинные рукава скользили по смуглой коже, лишь изредка открывая серебряные браслеты, мерцающие, как лунные дорожки. На пальцах блестели толстые кольца, а на ногтях чёрный лак. На груди — массивный кулон: летучая мышь из потускневшего серебра. Тяжелые ботинки на шнуровке глухо стучали, когда Алсу ходила по каменному постаменту статуи.
— Только ночью я могу быть собой, — она крутила в руках камеру, настраивая фильтр, — На работе я должна быть суперстрогой и суперпрофессиональной. Дома вообще нельзя заикаться о готике, ты же знаешь.
Нина понятливо кивнула, а после встала.
— Хорошо, давай сделаем несколько фото и пойдем домой.