Нина же пока не была готова доверить свое горе постороннему человеку, пусть даже и врачу. Она чувствовала — Юрий мог бы помочь. Он бы разобрал по полочкам всё, что она годами хоронила в себе. Но холодный рассудок отступал перед липким, удушающим чувством — той самой жалостью, тем самым осуждением, что обрушились на неё когда-то, когда к её лицу приставили десятки микрофонов, а жадные взгляды журналистов буравили её насквозь.
И теперь новые глаза — стальные, бесстрастные — будут впиваться в неё, вытягивая каждое слово.
Юрий всё усложняет.
Как можно доверять человеку, который не просто наблюдает, а поглощает тебя взглядом? Он следит за каждым движением Нины: как её грудь едва заметно вздымается при вдохе, как веки дрогнут на секунду дольше, когда она нервничает, как пальцы бессознательно сжимают край стола, когда голос даёт трещину. Он замечает всё: как она прикусывает губу, стараясь сохранить самообладание, как капилляры на её щеках наполняются кровью от напряжения.
И самое пугающее — он никогда не выдаёт себя. Нина не видит, как моргают его глаза, будто правда не нуждается в этом. Не слышит его дыхания — оно ровное, почти неслышное, как у хищника перед прыжком. Его грудь не вздымается, он не кашляет, не поправляет воротник, не отводит взгляд. Он просто есть, и от этого становится не по себе.
Рядом с ним она чувствует себя слабой и беззащитной, потому что весь его вид, запах и голос наполнен безжалостностью, холодностью и самоуверенностью.
Юрий — человек, который не просто контролирует ситуацию. Он владеет ею. Его кабинет — словно доказательство его превосходства: стены, увешанные дипломами и сертификатами с печатями престижных институтов, книги по психологии в идеальном порядке с закладками, пометками на полях. Он знает, как устроены люди.
Нина прекрасно понимает, каких титанических усилий стоило ему построить эту безупречную карьеру. И она абсолютно уверена: этот человек без тени сомнения пойдёт по головам ради своих целей.
От этой мысли её желудок сжимается в тугой узел, а в горле встаёт горький ком.
Нина ненавидит сеансы с психиатром.
Но в тот вечер всё было иначе.
И Нине — стыдно признаться даже себе — было легко.
Не нужно подбирать слова. Не нужно дрожать от страха, что он разгадает её тайны. В этом молчании, в этом редком моменте, когда он не играл роль всевидящего врача, а просто существовал рядом, она почувствовала покой.
И это ужасно.
Потому что её мир — это хаос. Это ночные кошмары, дрожь в руках, ком в горле, когда кто-то подходит слишком близко. А его мир — это порядок. Контроль. Сила. И самое отвратительное — ей понравилось там.
Нина выбрасывает окурок и газету в мусорку, а после прощается с Алсу. Её объятия не такие теплые из-за прохладной весны и мокрого снега, но они всё равно согревают. Пусть эти счастливые мгновения и любовь к ближнему никогда не заканчиваются.
***
Нина взяла выходной — и провела его в аду.
Она не знала, какие именно анализы нужны Радзинскому, поэтому металась по клиникам, как загнанный зверь, хватая всё подряд: ЭКГ, гормоны, общий анализ крови, УЗИ на всякий случай. В итоге в её руках оказалась толстая папка с бумагами, каждая из которых пестрела непонятными цифрами и медицинскими терминами. Она вглядывалась в них, будто могла расшифровать эти загадочные символы, но понимала лишь одно: она не хочет этого.
Сегодня, по крайней мере, повезло с очередями — если, конечно, назвать везением три часа в душном коридоре среди кашляющих старух, вечно недовольных и бурчащих под нос, беременных, нервно перебирающих обменные карты, и студентов, громко обсуждающих вчерашнюю пьянку. Но хуже всего были анализы крови.
Лаборантка дважды промахнулась иглой, прежде чем попасть в вену. Нина стиснула зубы, глядя, как тёмно-алая жидкость наполняет пробирку.
— Ужасные вены у вас, девушка, — запричитала она, — не видно совсем. Советую посетить врача-флеболога.
И вот теперь, сжимая папку, она думает только об одном: больше никаких больниц.
Когда светофор начинает гореть зелёным, то в спину ей прилетает что-то тяжёлое. Резко обернувшись, чтобы начать ругаться с детворой, мешающей прохожим, ей тут же прилетает мокрый ком в лицо. Папка с документами падает, как и настроение Нины.
— Можно, пожалуйста, играть не рядом с дорогой, — перчаткой Нина вытирает лицо от снега, а после видит знакомое улыбающееся лицо, — Лёша?
Нина видит перед собой медную макушку и россыпь веснушек на родном лице. Кофейные глаза, тёплые, с привычной игривостью перебегают то на неё, то на снежок, который он перекатывает в красных от холода ладонях. Сегодня Лёша, как всегда, гуляет с расстёгнутой курткой, без шапки, а его шарф сползает с шеи и развевается на ветру.