Сжав руки в кулаки так, что ногти впились в ладони, Нина с дрожью в пальцах схватилась за телефон, включив камеру. Да, снимать людей без разрешения нельзя — это противозаконно. Но разве измена законна? Разве предательство имеет оправдание?
Качество съемки было неидеальным — трясущиеся руки, блики от вечернего солнца, — но лица двух счастливых влюбленных разглядеть можно было отлично.
Николай Алексеевич внезапно повернулся в её сторону и замер. В воздухе повисло тяжёлое молчание. В тот же миг и Нина, и он побледнели, будто полотна.
Он быстро что-то шепнул своей спутнице, похлопал её по пояснице — фамильярно, почти по-хозяйски — и затем резко направился к Нине. Его походка была стремительной, отчаянной, и в ней чувствовалась такая опасность, что девушка невольно начала пятиться.
Перед ней стоял уже не тот человек, которого она знала. Не любящий муж, не надёжный партнёр. А кто-то чужой. Чужой и страшный.
— Удаляй.
Нина опешила. Николай Алексеевич всегда относился к ней с отеческой теплотой — ни резкого слова, ни косого взгляда. Его спокойный голос, неторопливые советы и редкая, но искренняя улыбка создавали ощущение надёжного укрытия. И теперь ей было горько осознавать, что в самые трудные моменты она ловила себя на мысли: «Вот бы он был моим отцом». Но нет. Нет уж, такого отца ей не надо.
— Николай Алексеевич, что это значит? — Она кивнула на стоящую неподалеку красавицу, — Кто это?
— Я сказал — удаляй!
Нина сжалась, под криком и яростным лицом того, кого она считала почти что отцом. Нина не узнавала его. Ей было страшно. Внутри всё похолодело, словно её окунули в ледяную воду. Дышать стало трудно, и в уголках глаз предательски выступили слёзы. Под его пристальным, давящим взором она дрожащими пальцами удалила фотографию. Он стоял над ней, не позволяя сделать ни шага, пока сам не убедится, что снимок стёрт навсегда.
Но как стереть его из памяти? Как забыть этот взгляд, полный ненависти, который теперь навсегда останется в её мыслях?
— И забудь про это, если ещё хочешь быть желанной в моём доме. — Мужчина окинул её презрительным взглядом. — Одно слово – и я подниму всю информацию о тебе. Поверь, мне есть, что рассказать о твоём прошлом.
Нина широко раскрыла глаза, а после замотала головой. Этот мерзавец давит на больное, зная точно, куда целиться.
— Вот и отлично. — он грубо похлопал её по плечу, — Я рад, что мы друг друга поняли.
Он отвернулся от неё и направился к своей пассии. Она улыбнулась, прижимая к себе отвратительный букет цветов.
А Нина так и осталась стоять на месте, не зная куда себя деть. Этот день определенно погубил в ней веру в любовь. Как теперь отмыться?
***
— Можно у вас поспать?
— Что, простите?
Он наблюдал, как Нина мнётся у порога, будто боится переступить незримую черту. Раскрасневшийся нос, учащённое дыхание, пальцы, судорожно сжимающие края куртки. От неё пахло морозом, табачной горечью и чем-то ещё — страхом, отчаянием, раздавленными надеждами. Ноги подкашивались, и, если бы не дверной косяк, за который она цеплялась, казалось, она бы рухнула на пол.
Юрий молча окинул её взглядом: растрёпанная коса, выбившиеся пряди, синева на губах. А ещё — красные полосы на шее, будто от чьих-то ногтей. Его взгляд стал тяжелее, аналитическим, но Нина уже не выдерживала этого молчания.
— Забудьте, — она рывком коснулась ручки, собираясь открыть дверь.
Всё это было так глупо. Как и желание перенести сеанс на сегодня. Ей было настолько плохо, что она готова была пойти даже к психиатру. Никто её нигде не ждал. Ни дома, ни у Алсу, а уж тем более ни у Лёши. Идти к нему не позволяла ей совесть. Там наверняка была Анастасия Дмитриевна со своими объятиями, поцелуями в щёку и добротой. Ей стыдно смотреть в глаза такому милосердному человеку.
Оставался только Юрий Викторович. "Незаинтересованное лицо", как выразился Лёша. Человек, перед которым можно не притворяться, потому что он всё равно не станет разглядывать её с жалостью. Мысль появилась так неожиданно, и она была такой до боли правильной, что пальцы уже стучали по кнопкам телефона.
А сейчас шоковое состояние прошло, и Нина поняла, что натворила. Написала врачу, что хочет перенести сеанс, и не потому, что это важно, а просто ей стало больно. Пришла к нему домой. Попросилась спать. Это уже не фамильярность — это безумие. Где та самая воспитанность, которую Катя вбивала в неё годами? Где границы, за которые нельзя переступать?
Нина захлопнула за собой дверь, прислонилась к холодной стене и медленно опустилась на пол, судорожно вцепляясь пальцами в волосы. Юрий — ей никто, а она — просто дура. Горло сдавило, но она сжала зубы, подавляя предательский всхлип: нельзя, чтобы кто-то услышал, как ей сейчас плохо.