Она прошла дальше — в кабинет, который оказался логическим продолжением этого стерильного пространства. Строгий письменный стол из тёмного дерева, два кресла (одно явно предназначалось для пациента — напротив окна с плотно опущенными жалюзи), современный компьютер с минималистичным дизайном и высокий шкаф, заполненный аккуратно подписанными папками. Ни картин на стенах, ни декоративных элементов — только функциональность и порядок.
«Лаборатория», — мысленно отметила она.
Юрий Радзинский словно являлся естественным продолжением этого безупречного, но безжизненного пространства. Даже улыбка, ровная и учтиво‑вежливая, напоминала шаблонное изображение из медицинского буклета: «Доверьте здоровье профессионалам». Нина, конечно, знала, что врачи зачастую отличаются особой точностью и сдержанностью. В больницах, в процедурных кабинетах, где воздух пропитан запахом спирта и хлорки, где каждая деталь подчинена строгому регламенту, такое поведение казалось естественным. Там всё было понятно.
Но это была квартира. Место, которое должно дышать теплом и уютом. Место, где обычно пахнет свежезаваренным чаем и только что испечённым пирогом, где на диване небрежно брошен мягкий плед, а на подоконнике в солнечных лучах дремлют цветы в разноцветных горшках. Место, где хочется снять обувь, укутаться в тёплый плед и на время забыть о суете внешнего мира.
Здесь же не было ничего подобного. Только тишина, порядок и этот странный, почти клинический запах хвои и мёда. Минимализм здесь граничил с пустотой: ни единой лишней бумажки, ни случайной чашки на столе, ни намёка на беспорядок. Даже ручки в стакане стояли параллельно друг другу. Лишь пара деталей выдавали в нём человека: потрёпанный медицинский справочник с закладками, торчащими, как пёрышки у растрёпанной птицы, и старый серебряный карандаш с выщербленным кончиком — явно любимый.
Нина мысленно окрестила его «роботом» — слишком уж безупречным, слишком бездушным.
— Присаживайтесь, пожалуйста, – голос Радзинского прозвучал ровно, без повышения тона, но удивительно мягко. Его пальцы легким движением указали на кресло перед столом – удобное, с новой обивкой. Нина неловко села в него, положив руки на колени. Она почувствовала слабое дуновение ветра из приоткрытого окна. Пахло мартом.
Сам Юрий опустился в кресло с едва слышным шуршанием, открыл папку с идеально ровными уголками и достал перьевую ручку – дорогую, матово-черную, с холодным блеском металла. Монитор компьютера вспыхнул голубоватым светом, отбросив на его лицо мертвенный оттенок.
— Начнем. — Лист бумаги перед ним лежал так ровно, будто его выровняли по линейке.
Он поднял глаза, и Нина невольно замерла. Его взгляд был слишком прямым, слишком… нечеловеческим. Серые, как сталь, глаза не дрогнули, не отвели в сторону, даже ресницы не шевельнулись. Он не моргнул. Ни разу.
— Что именно беспокоит ваших близких? — начал Радзинский. — И… вас?
В последнем вопросе прозвучало что-то едва уловимое. Может, намеренная пауза? Или просто свет лампы дрогнул, создав иллюзию интереса? Нина не была уверена. Но в комнате, где даже воздух казался тяжёлым под его взором, этот вопрос прозвучал почти по-человечески.
Почти
— Семья считает, что я стала немного рассеянной, — Нина прикусила губу, смотря в глаза психиатра, — Если, кратко, то их пугает моё поведение.
— Опишите.
Она чувствовала, как слова путаются у неё в горле, сплетаясь в плотный клубок. С чего начать? Как ухватить нить мысли и размотать её так, чтобы всё прозвучало не просто связно, а правдиво? Чтобы он понял. Чтобы не переврать, не упустить самое важное.
Но его взгляд мешал.
Радзинский сидел напротив, неподвижный, как изваяние, и его глаза — холодные, аналитические — буравили её насквозь. Не врач, а следователь. Будто он уже знал, что она что-то скрывает, и теперь только ждал, когда она дрогнет, когда защитная скорлупа треснет, и наружу хлынет всё: и страх, и стыд, и то, о чём она даже себе боялась признаться.
Нина сжала пальцы на коленях. Первый сеанс. Всего лишь первая встреча, а она уже чувствовала себя как под микроскопом.
Юрий молчал.