Стыд грыз её изнутри. Она чувствовала себя виноватой перед ним, но слова извинений застревали в груди комом, будто их и не существовало вовсе.
А потом — провал. Истерика вымотала её настолько, что тело отказалось слушаться. Голова тяжело упала на колени, веки слиплись, и Нина уснула рядом с входной дверью психиатра.
***
Юрий вызвал полицию.
Когда приехал отец, его взгляд был пуст. Совершенно. Ни тени злости, сожаления, даже усталости, будто перед Ниной стоял не человек, а вырезанная из дерева маска. Они не поздоровались. Отец лишь коротко кивнул Юрию — мол, я понял — и взял дочь за локоть, почти механически уводя от подъезда психиатра. Его пальцы впились в её руку ровно настолько, чтобы она не могла вырваться.
Что поразило её ещё больше — Радзинский тоже молчал. Ни криков о нарушенных границах, ни язвительных намёков на то, какой она проблемный ребёнок, а её отец безответственный родитель. Ничего. Нина ждала, что он хлопнет дверью, объявит сеансы отменёнными, потребует больше никогда не появляться в его кабинете. Но он просто стоял. Смотрел.
И люди вокруг — тоже.
Те, кто выходил из подъезда, те, кто заходил — все будто натыкались на невидимую стену, едва замечали Юрия. Одни резко опускали глаза, другие замедляли шаг, будто боялись споткнуться о его тень. Никто не здоровался. Никто не спрашивал, что случилось. Даже старухи, обычно готовые судачить о чём угодно, лишь плотнее закутывались в платки и спешили прочь.
Атмосфера вокруг него была плотной, как перед грозой — воздух густел, звуки приглушались.
И тут в груди у Нины что-то дрогнуло.
Быстрое, горячее, как вспышка. Её дыхание перехватило, будто кто-то сжал лёгкие. Кинуло то в жар, то в холод. Она не могла отвести взгляд — Юрий стоял, как скала, о которую разбиваются волны. Люди обтекали его, боясь даже коснуться взглядом.
И она вдруг поняла.
Страх.
Настоящий, животный, впитанный кожей.
Шестеренки в её голове начали работать.
Лампочка загорелась.
***
–– Мне за тебя стыдно.
Нина сидела на переднем сиденье, прижав ладонь к холодному стеклу, сквозь которое лились переливы вечерних огней. Город плыл мимо — яркий, безразличный, чужой. Пальцы её непроизвольно выстукивали нервный ритм, сливающийся с гулом мотора. Стыд, острый и липкий, всё ещё копошился где-то под рёбрами, но теперь его перекрывало другое — новое, незнакомое, пугающе-сладкое. То ли жадность, то ли страх оступиться, то ли и то, и другое сразу, сплетённое в тугой узел.
Отцовские слова пролетали мимо, как шум ветра. Нина даже не повернула головы — зачем? Он перестал быть важным давно с тех пор, как его взгляд начал скользить мимо, будто она — пустое место. Если всё равно ему, то всё равно и ей. К тому же, он даже не пытался понять Нину. Зачем слушать и доверять человеку, который видит в тебе только недостатки? Жалко было только Пашу и Катю, они не видели его настоящего. До ужасной трагедии. А может, этот человек за рулём, с напряжёнными пальцами на кожаном ободе, и есть настоящий?
–– А мне за тебя.
–– Что ты делала у него около двери? Твой врач сказал, что ты пришла к нему, словно побитая собака, –– его голос был монотонен, словно он не отчитывал её, а читал лекцию, –– В чём проблема, Нина? Ты слышала про такое слово, как «воспитанность»? Или для тебя это слово давно перестало иметь значение, когда принялась за ту дрянь?
Нина закрыла уши руками, не желая выслушивать одно и то же раз за разом. Хотелось укрыться одеялом и уснуть, хотелось спрятаться подальше, чтобы её никто не видел. Все постоянно зудят под ухом какая она плохая, какая она невоспитанная, какая она мерзкая. Ей всё это так надоело. Нина просто хочет хоть каплю понимания, хочет, чтобы никто и никогда больше не видели в ней ту, что сломала жизнь себе. Почему бы просто не обращать на вещи, которые она делает сейчас, чем возвращаться к тому, что она сделала тогда? Той Нины больше нет.
–– Извинись перед Юрием Викторовичем. Чтобы на следующем сеансе вела себя подобающе. Что скажут люди? –– Нина кивнула головой, прикусив губу, –– Ты уже почти тридцатилетняя женщина, а ведешь себя хуже подростка.
–– Мне в этом году будет всего двадцать шесть лет.
–– У меня в этом возрасте уже ты была.
Молчание.
–– Что вы опять не поделили с Катей?