Катя с Павлом уже стояли у выхода, полностью готовые к выходу. Они о чем-то тихо, но оживленно переговаривались по-немецки. На их лицах застыло одинаковое выражение сдержанной, но явной озабоченности. И как ни тянуло Нину поймать обрывки фраз и понять причину этого беспокойства, она не стала вслушиваться. Переводить с чужого языка в ее нынешнем заторможенном состоянии было мучительно трудно.
–– Готова? –– Нина кивнула головой, надевая куртку, –– Gut. Поедем на электричке. Ехать полчаса, но, наверное, ты помнишь.
–– Да.
Катя привычным жестом похлопала себя по карманам, проверяя наличие ключей, и жестом вывела маленькую процессию из квартиры, щелкнув замком.
И тут же, в тишине подъезда, Нину накрыло волной легкой, но противной тошноты и жуткой, животной тяги — развернуться. Разве она уже дошла до той крайней точки, где нет иного выхода? Может, еще не поздно рухнуть на пол у этой самой двери и рыдать, умоляя оставить ее дома? Она ведь еще не настолько отчаялась. Правда?
***
«7:25 сб 20 мар. 2010 год»
Нина моргнула несколько раз, прежде чем отвела взгляд от табло в вагоне электрички.
Лбом она прижалась к холодному, абсолютно гладкому стеклу. От каждого её выдоха на нём расцветал призрачный узор, мгновенно таявший, чтобы уступить место новому. Сквозь протёртое рукавом пятно открывался бесконечный, унылый пейзаж, плывущий мимо с почти незаметным убаюкивающим гулом колёс. Проплывали маленькие, будто присыпанные пеплом деревеньки, тёмные громады спящих лесов и безлюдные станции с застывшими стрелками часов. Весь мартовский мир за окном был голым, промёрзшим насквозь и пронзительно тоскливым.
С утра в вагоне было тихо и почти пусто, и те немногие пассажиры, что были здесь, кутались в эту хрупкую, зыбкую тишину, не решаясь её нарушить. В полумраке салона Нина краем глаза заметила старика. Он спал, беспомощно сгорбившись в кресле, и во сне крепко прижимал к груди потрёпанный бумажный пакет, словно в нём заключалось самое ценное, что у него осталось.
Впереди тихо переговаривались две женщины. Их негромкий, размеренный разговор был приятен и не мешал уединению. Нина подумала, что они, наверное, едут на работу — скромные, но опрятные пальто, аккуратные сумки в руках. От них изредка доносился сладкий, цветочный запах духов, каждый раз возникая и тая в воздухе, как мимолётное воспоминание.
Нина немного расслабилась, щурясь от пробивающего солнечного света.
Павел спал рядом с ней, облокотившись на её плечо. Она слышала его тихое дыхание у себя под ухом и ощущала тяжесть его тела. Сегодня были в выходные, которые отнимали у её брата его законный отдых. Скорее всего он проспал бы до десяти часов утра, а после своими музыкальными пальцами водил по клавишам пианино. День никогда не начинался без новой симфонии, которую исполнял Павел. Все привыкли, что он сонный и немного раздражённый расслаблялся, полностью вникая в музыку.
«Музыка – моя душа, Нина. Если её не будет, то я мёртв»
Катя же сидела с краю, печатая что-то в своём телефоне. Пальцы с безупречным французским маникюром порхали по стеклянной клавиатуре, отстукивая какой-то свой, никому не ведомый ритм. Нина заметила, как тонкие брови мачехи сдвинулись, образуя легкую складку на переносице, как плотно сжались ее губы. А затем последовал тихий, но отчетливый вздох недовольства, и экран погас.
Нина не могла понять, почему мачеха вообще согласилась поехать с ними сегодня на кладбище. Она была почти уверена, что Катя лишь махнет рукой, отбросив со лба одну из своих бизешных кудряшек, и холодно заметит, что это не ее дело. Ее мир всегда был ограничен настоящим, ей не было дела до прошлого, в котором жили Нина и Андрей. Ее волновало только здесь и сейчас.
«Я – твоя семья, Нина.»
Конечно, Катя знала о Татьяне. Было бы наивно полагать, что она не в курсе. Но все, что она услышала от них когда-то, была простая, исчерпывающая фраза: «Ее больше нет». Катя не была из тех, кто лезет в чужие души — своей ей хватало с избытком. И ей было вполне достаточно этого простого ответа.