Боль — острая, жгучая, пронзившая сбитые ладони и колени — вернула ее в реальность. Пелена, застилавшая сознание, рассеялась. Она увидела гравий, впившийся в кожу, ссадины, проступающие капельками крови, и густую серую пыль на дрожащих пальцах. Задрав голову, она встретилась со взглядом Александра. Он стоял над ней, руки глубоко в карманах, брови гневно сведены, а в уголках губ застыла гримаса раздражения и страха. Вокруг уже смыкалось кольцо любопытных. Сумасшедшая. Самоубийца. На что смотрела?
— Нина, вы в своем уме? — его голос прозвучал как удар хлыста, громовой раскат в наступившей внезапной тишине.
— Нет… — прошептала она, и это было единственное, что смогли выдавить ее пересохшие губы. Она попыталась подняться, но тело не слушалось.
Александр, все так же хмурый, резко наклонился, схватил ее за предплечье и рывком поставил на ноги. В голове у Нины бешено кружился вихрь обрывочных мыслей, но все они разбивались о один главный, леденящий вопрос: как долго? Как долго она там стояла? Она не помнила ни шага по зебре, ни причины, заставившей ее остановиться. Был лишь внезапный, всепоглощающий вакуум, белый шум в душе, стена, отрезавшая ее от всего мира.
Сколько людей видело её позор?
— Никогда, слышите меня? Никогда больше! — проскрипел Александр, почти физически оттесняя ее от толпы в сторону. — Если не думаете о себе, подумайте хотя бы о тех, кто за рулем. Вам их не жалко?
А меня? — беззвучно отозвалось в ней. — Меня разве жалко?
И она утопала в этой жалости к себе, густой и удушающей, как смог. Ей хотелось крикнуть, что она не думает об этом нарочно, что каждый день — это борьба с невидимым врагом внутри, что с каждым днем она чувствует, как тает ее сила, как нарастает это всепоглощающее отвращение — к себе, к своей слабости, к этому постоянному страху, что снова накроет и выбросит из реальности. Считает ли Александр ее сумасшедшей? Да, конечно. Они все считают. В их глазах она читала это — любопытство, осуждение, испуг.
Глубоко внизу, в темноте, куда не доходили ни гудки, ни чужие взгляды, зрела горькая мысль: может, и правда не стоило идти на ту групповую терапию. Не стоило пытаться вытащить наружу то, что годами хоронилось в тишине. Потому что иногда, когда выпускаешь демонов на свет, они не рассеиваются, а набрасываются на тебя с новой силой прямо посреди оживленной улицы, под равнодушные взгляды мира, который мчится вперед, не оглядываясь на тех, кто застрял в своей тихой, невидимой буре.
***
Нина трижды постучала костяшками пальцев по деревянной поверхности, будто отсчитывая последние удары собственного сердца. После сдержанного «входите», прозвучавшего из-за двери, Александр резко дернулся вперед, распахивая дверь.
Девушка, словно в тумане, переступила порог, кожей ощущая тяжесть множества чужих взглядов. Она облизнула пересохшие, потрескавшиеся губы, судорожно осматриваясь: голубые стены с призрачным узором незнакомых цветов, шесть строгих деревянных стульев, невзрачный столик в центре. За окном безмятежно сияло солнце, заливая комнату слепящим светом, но эта кажущаяся доброжелательность атмосферы не расслабляла. Желание развернуться и бежать, бежать без оглядки, нарастало в ней с геометрической прогрессией.
Голова раскалывалась на части, в висках пульсировала тупая, навязчивая боль. Дико хотелось курить — чтобы дрожь в пальцах утихла, чтобы хоть на минуту перехватило дыхание и мысли остановились.
К её удивлению, все уже сидели на своих местах. Оставалось два пустых стула. Александр уверенно прошел вперед и занял предпоследний, оставив ей крайний. Нина покорно опустилась на жесткое сиденье. Её мелко и предательски трясло изнутри; она судорожно потирала ладони, заледеневшие, несмотря на тепло в комнате, пытаясь поймать хоть какую-то точку опоры в этом плывущем мире.
Нужно казаться нормальной.
Всё в порядке. Всё абсолютно в порядке.
Никто не будет осуждать, если вести себя прилично. Просто дыши.
По старой, въевшейся в плоть привычке она выпрямила спину, сложила руки на коленях в аккуратный, смиренный замок и растянула губы в безжизненную, натянутую улыбку. Рядом сидела пожилая женщина в очках, с седыми волосами, убранными в тугой пучок. Встретив взгляд Нины, она мягко улыбнулась в ответ каким-то глубоким, понимающим взглядом. Острое раздражение, кольнувшее Нину в грудь при входе, стало понемногу угасать, сменяясь смутным недоумением. Главное — не дать понять, как внутри всё сжалось от страха. Но казалось, эта женщина видит сквозь тонкую броню приличия, ощущает каждый спазм её души. И если на индивидуальных сеансах у психиатра Нина боялась сделать лишний вдох под пронзительным, скальпельным взглядом Юрия Радзинского — взглядом, жаждущим докопаться до сути, вскрыть и препарировать её до последней мысли, — то здесь, в этом сияющем кабинете, она вдруг почувствовала эфемерную теплоту.